На Главную.

 

Розин Александр.

Черноморский флот 22 июня 1941 г.

 

 

Часть 1. Часть 2.

 

Часть 3.

 

Вторая половина дня.

 

В 13.45 флотам и флотилиям была направлена директива наркома ВМФ № 242/Ш «ДИРЕКТИВА ВОЕННЫМ СОВЕТАМ КБФ, ЧФ, СФ, КОМАНДУЮЩИМ ПИНСКОЙ И ДУНАЙСКОЙ ФЛОТИЛИЙ О ПРОВЕДЕНИИ МОБИЛИЗАЦИОННЫХ МЕРОПРИЯТИЙ»: «Отмобилизовать в установленные схемой оргмобразвертывания 1941 г. сроки весь призываемый от гражданских наркоматов судовой состав, охрану водного района, СНиС, манипуляторную службу, пожарную охрану. Дать соответствующим  военным округам телеграфные заявки о вывозе приписного личного состава запаса и транспорта к указанным кораблям, частям.»

Мобилизация должна была начаться с ноля часов 23 июня, но группировки флота приступили к мобилизационному развёртыванию уже в первые же часы после нападения Германии на СССР. Мобилизацию проводили по схеме, рассчитанной на 30 суток. Основные мероприятия включали перевод на штаты военного времени и формирование новых частей и соединений, наращивание сил за счёт кораблей, катеров и самолётов морпогранохраны НКВД, вооружения мобилизованных судов гражданских наркоматов, форсирования строительства и ремонта кораблей.

В 7.15 морские части НКВД отряды катеров морской пограничной охраны НКВД (ЧОПС) перешли в оперативное подчинение Военного совета Черноморского флота. Еще в сентябре 1939 г. народным комиссариатом ВМФ и НКВД была утверждена "Инструкция о взаимоотношениях и взаимодействии Военно-морского флота и пограничных войск".  Она, в частности, предусматривала, что с началом мобилизации или военных действий охрана морских границ СССР возлагается на ВМФ. Так что с 23 июня по 18 июля от морпогранохраны было принято 105 катеров и судов 1, 2, 3, 4 ЧОПС и 32-го отряда морпогранохраны НКВД. 1-й ЧОПС вошел в состав ОВР Одесской ВМБ став Одесским отрядом сторожевых катеров, 2-й ЧОПС и один дивизион сторожевых катеров (СКА) вошли в состав охраны водного района (ОВР) главной военно-морской базы (ВМБ) Черноморского флота (Севастополь) став Балаклавским отрядом сторожевых катеров, 3-й ЧОПС и 32-й морской пограничный отряд вошли в состав Потийской и Новороссийской военно-морских баз. 3-й ЧОПС стал Очемчирским отрядом сторожевых катеров, 1 дивизион 32-го отряда стал Новороссийским отрядом сторожевых катеров, а 2 дивизион 32-го отряда – Туапсинским отрядом сторожевых катеров. 4-й ЧОПС стал Дунайским отрядом сторожевых катеров. Кроме того, от НКВД в состав ВВС ЧФ вошли 6-я бомбардировочная авиаэскадрильи пограничных войск НКВД (Коктебель) и 7-я морская разведывательная авиаэскадрильи пограничных войск НКВД (МРАЭ ПВ НКВД, Хаджибейский лиман под Одессой, 16 гидросамолетов МБР-2).

Мобилизационные мероприятия проходили без существенного противодействия противника, в основном по МП-41. Серьёзные проблемы создавала немецко-фашистская авиация ударами по железнодорожным узлам, затрудняя перевозки мобилизованных, подвоз боеприпасов и материально-технических средств. Вражеские минные постановки у Севастополя и в Днепро-Бугском лимане стесняли плавание судов, призванных по мобилизации. Тем не менее к 28 июня корабли Черноморского флота, а также первые эшелоны ВВС, ПВО и береговой обороны были полностью отмобилизованы. Из гражданских организаций в состав ЧФ вошли 84 судна, включая катера, большую часть переоборудовали в тральщики, сторожевые корабли и сторожевые катера.

 

В соответствии с указаниями штаба флота крейсера «Красный Кавказ», «Червона Украина» и «Коминтерн», лидер «Харьков», эсминцы «Бойкий», Безупречный», «Беспощадный», «Смышленый», также минный заградитель «Островский» приступили к приемке мин и к подготовке постановки минных заграждений в районе ГБ.

Это заодно решало и проблему того что морские мины лежали на открытой площадке что в условиях начавшейся войны было крайне рискованно. Как вспоминал Николай Михайлович Кулаков являвшийся тогда членом Военного Совета Черноморского флота: «Ночью, при первом вражеском налете, мы с Октябрьским больше всего опасались, как бы бомбы не упали на территорию минных и артиллерийских складов в Сухарной балке. Запасы снарядов, правда, уже удалось — с немалым трудом — разместить в подземных хранилищах, но на открытых складских площадках оставалось много морских мин. Утром начальнику тыла флота было приказано, мобилизуя любой транспорт, срочно вывезти оттуда эти мины. Тем временем вступил в действие заранее разработанный план постановки минных заграждений, и нарком потребовал форсировать его выполнение. Таким образом, персоналу складов нужно было, обеспечивая вывоз одних мин в надежные хранилища, одновременно снаряжать и грузить на корабли другие.

Сознавая, какая там создается запарка, я, как только представилась возможность, во второй половине дня поехал в Сухарную балку. На спуске к складам дорога была запружена машинами и, как ни каменист тут грунт, пыль стояла столбом. Пропуская загруженные машины, регулировщики задерживали встречный порожняк на обочине. А складские площадки напоминали сверху развороченный муравейник — на них копошились, делая каждый свое дело, сотни краснофлотцев. Мины снаряжали, грузили на машины, подкатывали к причалам, подавали на корабли. Одновременно корабли принимали и артиллерийский боезапас. Видно было, что все здесь работают с предельным напряжением сил.

Заметив меня, замполит начальника арсенала (тот распоряжался в другом месте) старший политрук В. К. Карандин, запыхавшийся и взмокший от пота, пытался отрапортовать по всей форме. Остановив его, я спросил, какие есть трудности, чем нужно помочь. Карандин ответил, что с главным лабораторная рота арсенала справляется, но нужно бы добавить рабочих рук на погрузку и дать еще больше машин. А на тех, которые работают с рассвета, пора сменить шоферов: некоторые уже засыпают на жаре за баранкой, а груз-то — мины.

Я распорядился выделить в помощь арсеналу краснофлотцев из школ учебного отряда, а машины — из других организаций.»

Днем командир бригады крейсеров капитан 1 ранга С.Г. Горшков получил приказание из штаба флота принять мины и приготовиться к постановке минных заграждений в районе Севастополя. Остаток дня руководство бригады потратили на изучение документов — карты минной постановки, доставленной из штаба флота, наставления минной службы. Одновременно уточнили обязанности командиров по приемке и постановке мин, определили конкретный состав запальных партий и команд сбрасывания. Первым  в  ночь  с  22 на 23 июня  приступил  к  приемке  мин  крейсер «Червона Украина».

В 16.00 на крейсере «Красный Кавказ» был получен приказ: приготовится к постановке минных заграждений, запальная команда крейсера отправилась на минный склад.

Адмирал Н.Е. Басистый командовавший тогда крейсером «Червона Украина» вспоминал: «Когда над Севастополем встало яркое солнце, я доложил командиру бригады крейсеров, что корабль к выполнению боевых заданий готов.

Первое боевое задание мы получили через несколько часов. Нам было приказано принять на борт мины и ночью вместе с другими кораблями выставить их в районе Севастополя.

Из штаба флота прислали кальку — схему минного заграждения. Всматриваюсь в нее — знакомая работа. Кажется, давно ли эта калька лежала на моем столе в оперативном отделе штаба флота.

Минеры крейсера во главе со своим командиром старшим лейтенантом Александром Давидюком отправились на береговой склад. Им предстояло принять мины, произвести предварительную подготовку к постановке, а затем на барже доставить их к борту крейсера.

Когда к кораблю подошла тяжело нагруженная баржа, на палубе закипела трудная и небезопасная работа. Краснофлотцы с величайшей осторожностью подхватывали висящие на грузовой стреле стальные шары, разворачивали их так, чтобы колеса тележки-якоря точно вставали на палубные рельсовые пути. Затем мины откатывали, выстраивали одну за другой и закрепляли. Всего на палубу было принято 90 мин — несколько меньше полной нормы.

Вскоре на «Червону Украину» прибыл командир крейсера «Красный Кавказ» Алексей Матвеевич Гущин. Вместе с ним мы направились к командиру бригады крейсеров капитану 1 ранга С. Г. Горшкову. Поскольку минная постановка была совместной, предстояло предварительно разыграть ее на морской карте.

Выход из базы, следование в точку, от которой начнется минная постановка, курсы и скорости, на каких она будет производиться, время, сигналы — все это согласовывалось самым тщательным образом. Да иначе и  нельзя. Ведь даже при обычном совместном плавании в ясную погоду необходимы точные согласования по времени, курсам и скоростям для обеспечения нужных тактических построений и безопасного маневрирования. А мы готовились к выполнению боевой задачи ночью, причем такой задачи, которая требовала особенно точного выдерживания курсов и скоростей. От этого зависела боевая эффективность создаваемого нами заграждения.»

С 23 июня по 21 июля 1941 г. на Черноморском флоте производилась постановка оборонительных минных заграждений. Мины ставились в районах Севастополя, Одессы, Керчинского пролива, Новороссийска, Туапсе и Батуми и озера Устричное – 7300 мин и 1378 минных защитников, что составило соответственно 61% и 50% всего ниличия минного запаса.

Андрей Валерьевич Платанов в книге «Борьба за господство на Черном море.» справедливо отмечал: «В настоящее время факт постановки оборонительных заграждений вызывает много критики в адрес командования Черноморского флота и прежде всего его командующего. Причем многие апеллируют к некому абстрактному здравому смыслу, согласно которому и нужно было действовать Ф.С. Октябрьскому. Только почему-то мы часто забываем, что предлагаем членам Военного совета руководствоваться нашим сегодняшним здравым смыслом -- забывая, что в то время многое виделось иначе. Например, «здравый смысл» Ф.С. Октябрьского наверняка напоминал ему, что все его предшественники на посту командующего советским Черноморским флотом, за исключением одного человека, уже расстреляны. И лишь он да Юмашев пока еще живы.»

 

Начавшиеся с первых минут войны активные действия германской авиации вынудили принимать срочные меры по защите командных пунктов и узлов связи.

Так, уже к 15.00 флагманский командный пункт командующего Черноморским флотом был перенесен в помещения подземного комплекса автоматической телефонной станции № 175 у Каменной пристани Южной бухты. Там же разместились военный совет флота, начальник политуправления и основные органы штаба флота. Телефонная станция АТС была построена в 1934 г. в скалах Южной бухты с большим резервом площадей для размещения в ней в военное время Штаба Черноморского флота. Здесь же уже во второй половине дня разместились дежурство по связи, телеграфная и оперативная телефонная станции. Все линии оперативной связи необходимо было переключить на новое место, подключить к ним телеграфные и телефонные аппараты и коммутаторы. В этой работе вместе со связистами флота приняли деятельное участие инженеры, техники и монтеры городской телефонной станции. Только отличное знание техники и схемы всего линейно-кабельного хозяйства помогло работникам Наркомсвязи решить эту трудную задачу. Техники АТС А. Ковалевская, В. Лащенко, С. Малютина и Е. Стибищ не только обеспечивали перевод связи, но и продолжали работать здесь же, в условиях осажденного города, до самого последнего дня обороны. Было развернуто дежурство по связи флота, первым на него заступил опытный связист капитан И. П. Янов.

Как вспоминал Николай Михайлович Кулаков являвшийся тогда членом Военного Совета Черноморского флота: «Во второй половине дня боевое управление силами Черноморского флота было перенесено на флагманский командный пункт — ФКП, развернутый в защищенных помещениях местной телефонной станции, врезанных в высокий берег Южной бухты. Из этой же штольни, защищенной многометровой толщей скалы, стало осуществляться несколько месяцев спустя управление обороной Севастополя (чего тогда, в июне, мы представить еще не могли).

Штольня была довольно длинная, но не слишком просторная. Кроме командующего и члена Военного совета, начальника штаба и начальника управления политической пропаганды, связистов, дежурной службы в ней смогли разместиться оперативный отдел и небольшая группа других работников. Мы с Филиппом Сергеевичем Октябрьским заняли вдвоем отсек, достаточный, чтобы поставить два стола, телефоны, походные койки.

Для остальных отделов штаба и управления политической пропаганды подыскали помещения в старинных подвалах. Но сидеть всем под землей, особенно в дневное время, пока не было необходимости, и за сотрудниками сохранялись также прежние рабочие места. Ближайшие день-два показали, что и тем, кто непосредственно связан с боевым управлением флотом, тоже не обязательно постоянно находиться в душной штольне (вентиляция оставляла желать лучшего). К ФКП было присоединено стоявшее неподалеку двухэтажное служебное здание, и мы смогли еще довольно долго работать большей частью там.»

Командный пункт местной противовоздушной обороны (МПВО) Севастополя был перенесен в подземные помещения в районе Пушкинской площади, командный пункт Северного районного комитета ВКП/б/ и Северный районный штаб МВПО — в газоубежище в подвале дома №  40 на улице Советской.

В 15.20 штаб ПВО ЧФ получил донесение о том, что на Крым движется более 500 (!) самолетов противника, но оно не подтвердилось.  Это был разведчик. В военном дневнике военно-морского руководства Германии отмечается, что немецкая воздушная разведка в 16.15 (наше и немецкое время различалось на час) обнаружила в порту Севастополя среди прочих: 1 линкор "Парижская Коммуна", 1 крейсер типа "Красный Кавказ", 2 крейсера типа "Киров", 1 легкий крейсер типа "Ленинград", 2 легких крейсера, 6 эсминцев,  16 подводных лодок , 5 тральщиков, 2 средних корабля, 17 торпедных катеров.

Днем 22 июня командир охраны водного района Главной базы флота контр-адмирал В. Г. Фаддеев организовал и выставил посты противоминного наблюдения. В дальнейшем при минных постановках противника с самолетов почти ни одна мина не оставалась незамеченной. На карту наносились точные места их падения, что значительно облегчало траление и уничтожение мин.

Помимо этого силами ОВР был организован специальный поиск вражеских подводных лодок. В районе главной базы три пары самолетов МБР-2 во взаимодействии с тремя ударно-поисковыми группами сторожевых катеров осуществляли его ежедневно. При входе на внутренний рейд базы четыре сторожевых катера вели круглосуточное визуальное наблюдение за перископами подводных лодок. Они же прослушивали район шумопеленгаторами. Кроме того, на внешнем рейде были выставлены противолодочные сигнальные сети. Вход на рейд в Северную бухту был защищен тремя линиями бонового заграждения, а для индивидуальной защиты линкора и крейсеров к утру 23 июня непосредственно в Северной бухте были поставлены противоторпедные сети. Воздушную разведку в районе главной базы осуществляли четыре самолета МБР-2 два раза в сутки, утром и вечером.

Во второй половине дня в соответствии с приказанием Наркома ВМФ адмирала Н.Г.Кузнецова началось развертывание подводных лодок с задачей прервать коммуникацию противника от Босфора к портам Румынии путем неограниченных действий против немецких, румынских кораблей и транспортов.

В 18.09 вышла на позицию № 3 в районе мыса Олинька вышла первая из подводных лодок «Щ-205» (к-л. П.С. Дронин). По возвращению военком В.Колоденко доложил, что командир П.Дронин маневрировал вне своей позиции. После проверки штурманских прокладок и журнала боевых действий данный факт подтвердился. Это было расценено как трусость командира и невыполнение им боевого приказа. Командир был предан суду военного трибунала и по его приговору расстрелян.

В 18.24 ПЛ «Щ-206» (к-л. С.А. Каракай) вышла на позицию № 4 в районе мыса Шаблер. Из похода не вернулась, пропала без вести.

В 19.00 командующий  Черноморским флотом распорядился «произвести тщательную светомаскировку, не допустить ни одного огня». Через 22 минуты он же приказал «при появлении самолетов над базой — сбивать».

 

Отчетный удар ВВС ЧФ.

 

Вечером 22 июня в ответ на настоятельные просьбы Военного совета ЧФ начать активные боевые действия авиации флота по румынской территории была получена телеграмма заместителя Наркома ВМФ адмирала И.С. Исакова, в которой указывалось, что И.В. Сталин разрешил бомбить Констанцу, Сулину, Тулчу, Исакчу и аэродромы противника. («Боевая  летопись  Военно-морского  флота.1941-1942.» Москва. Воениздат. 1992 г. стр274,337.)

И эта телеграмма развязывала руки на ответные действия флота по Румынии. Ведь первоначально в приказе Народного комиссара обороны № 2 от 22 июня 1941 г. на 7.15 было: «Удары авиацией наносить на глубину германской территории на 100–150 километров. Разбомбить Кенигсберг и Мемель. На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налётов не делать.

Тимошенко, Маленков, Жуков».

После дискуссии в кабинете наркома обороны, когда уже была ясна роль Румынии в нападении на СССР, все же принимается решение о бомбардировке объектов на территории Румынии, но подготовленный текст директивы не правится. На обороте последнего листа начальник ГШ пишет: «Т. Ватутину Румынию бомбить» и второпях расписывается. Таким образом, готовить указания для ВВС о бомбардировке объектов на территории Румынии доверяется генералу Н. Ф. Ватутину. В 8.10 зашифрованная Директива № 2 передана в ЗапОВО.

Но черноморцы об этом извещены не были. В 11.07 начальником Главного морского штаба адмиралом И. С. Исаковым Военными советами Северного, Краснознаменного Балтийского и Черноморского флотов была отправлена телеграмма:

«В четыре часа немецкая авиация без всякого повода совершила налеты на аэродромы, города, базы. Одновременно германские войска перешли нашу западную границу. В связи с неслыханным по наглости нападением фашистской Германии Красной Армии приказано:

1. Уничтожить войска, нарушившие границу нашей территории, не переходя до особых распоряжений наземную границу.

2. Разведывательной и боевой авиации установить сосредоточение авиации и группировку его войск. Мощными ударами авиации уничтожить авиацию противника и разбомбить группировку наземных войск.

Удары наносить на глубину 100 — 150 км. Разбомбить Кенигсберг, Мемель.

На территории Финляндии, Румынии до особых указаний полетов не делать». Телеграмма являлась выдержкой «ДИРЕКТИВА ВОЕННЫМ СОВЕТАМ ЛВО, ПРИБОВО, ЗАНОВО, КОВО, ОДВО, КОПИЯ НАРОДНОМУ КОМИССАРУ ВОЕННО-МОРСКОГО ФЛОТА (СССР) № 2» направленная в 7.15  22 июня и подписанная Тимошенко, Маленковым и Жуковым.

А нанести ответ черноморцы желали, тем более что осуществившие налет самолеты явно вылетели с территории Румынии.

Из публикации капитана 1-го ранга И. Панова «Адмирал Филипп Октябрьский» опубликованного в книге «Полководцы и военачальники Великой Отечественной.» 1979 г.: «…Уже в первый день войны 22 июня 1941 года Октябрьский задумал послать самолеты на бомбежку аэродромов и баз противника. Спустя годы такое решение сочтут обычным. Но в тот день оно не казалось простым. Ведь первая директива из Москвы не предусматривала переноса боевых действий на территорию противника. Конечно, это должно быть поправлено, однако сейчас может расцениваться как провокационное самоуправство. Тут же память воскрешала скрипучие слова Берия, сказанные минувшей ночью по телефону: за самоуправство последует расплата.

И все-таки надо действовать. Ведь немцы бомбят Измаил, Крым. Румынские мониторы уничтожают наши погранзаставы на Дунае. Чего же ждать? Запросив у наркома ВМФ адмирала Н. Г. Кузнецова разрешения бомбить аэродромы и базы врага, Октябрьский приказал ночью нанести удар по Констанце. Для начала послать туда девятку бомбардировщиков, а затем подготовить массированные удары и по Констанце, и по Плоешти. Там - нефть, а без нее туго придется и кораблям, и танкам фашистов.

Так со второй же военной ночи авиация флота стала наносить удары по базам, военным и промышленным объектам врага.»

В 15.08 командующий флотом направил наркому ВМФ телеграмму: «Немецкие самолеты непрерывно безнаказанно бомбят Измаил. Румынские мониторы уничтожают погранзаставы, а наша авиация ничего не делает. Прошу бомбить Тульчу, Исакчу; аэродромы противника». В ответ на это донесение через три часа получили телеграмму заместителя наркома адмирала И.С. Исакова, в которой указывалось, что «Сталин разрешил бомбить Тульчу, Исакчу, аэродромы. Передано Генштаб, для постановки задач ОДВО. Можете помочь СБ из СЗ района, предварительно согласовав ОДВО».

Как вспоминал Николай Михайлович Кулаков являвшийся тогда членом Военного Совета Черноморского флота: «Поздно вечером 22-го я проводил на поезд жену и детей...

На ФКП, у Ф. С. Октябрьского, застал авиаторов — командующего военно-воздушными силами флота генерал-майора авиации В. А. Русакова, его заместителя по политчасти бригадного комиссара М. Г. Степаненко, начальника штаба ВВС полковника В. Н. Колмыкова. Уточнялся окончательный вариант бомбового удара по Констанце. Экипажи были уже готовы к вылету.

Авиация Черноморского флота представляла собой одну из его главных ударных сил. В ее состав входили бомбардировочная и истребительная авиабригады, отдельный разведывательный авиаполк, десять отдельных эскадрилий. Всего к началу войны насчитывалось 625 самолетов. Значительная часть экипажей была подготовлена к действиям в любое время суток (теперь этим никого не удивишь, но тогда летчикам-ночникам велся особый учет). Правда, по своим тактико-техническим данным имевшиеся у нас самолеты, особенно истребители, существенно уступали тем, какими располагала фашистская Германия. Наш флот успел получить — буквально за несколько дней до войны — лишь 16 новых истребителей МиГ-3, которые находились в стадии освоения.

С первых часов войны флотская авиация вела дальнюю и ближнюю разведку, прикрывала наши базы и другие объекты, корабли и суда в портах и в море. Мы сразу же начали думать и об ответных ударах по территории противника, по аэродромам и базам, которыми он пользовался, развязывая против нас войну. И прежде всего — по Констанце, крупнейшей военно-морской базе фашистских агрессоров на Черноморском театре.»

Для этой операции были задействованы главные силы 63-й авиабригады полковника Г. И. Хатиашвили: 40-го бомбардировочного авиаполка (40-й БАП) с аэродрома Биюк-Онлар (ныне Октябрьское) имевший на вооружении скоростные бомбардировщики СБ и 2-го минно-торпедного авиаполка (2-й МТАП) с аэродрома Сарабуз (ныне Гвардейское) вооруженного дальними бомбардировщиками ДБ-3 и ДБ-3ф.

В 18.40 командир 40-го БАП подполковник А.Г. Мохирев  поднял в воздух с аэродрома Биюк-Онлар (Октябрьское) 2 самолета СБ 4-й авиаэскадрильи для проведения дополнительной разведки важнейших баз противника — Констанцы и Сулины. Ведущий самолет пилотировал участник «зимней войны», кавалер ордена Красного Знамени, летчик с большим стажем комэск-4 капитан И.А. Жолудь, штурман капитан С.Г. Чепиженко, стрелок-радист ст. лейтенант Воробьев. Ведомый – ст. лейтенант Комаров, штурман лейтенант Зайцев, стрелок-радист ст. сержант Новак.

В 18.49 наркомом ВМС руководству флота была направлена директива №нш/140 «ДИРЕКТИВА ВОЕННОМУ СОВЕТУ ЧФ О НАНЕСЕНИИ ВОЗДУШНОГО УДАРА ПО ПОРТАМ РУМЫНИИ»:

«Нанести воздушный удар по Констанце и Сулине с задачей разгрома базы.

Объекты: нефтебаки, склады, мастерские, корабли, ж/д депо.» На флоте эту директиву получили в 20 часов.

В 22 часа с аэродрома Курман-Кемельчи (Красногвардейское) вылетели два самолета СБ 5-й авиаэскадрильи и взяли курс на Сулину. Ведущий ст. лейтенант Ф. Ковалев, штурман ст. лейтенант В.Ф. Тимченко, радист-стрелок старшина Н.Лотов, ведомый лейтенант Н.Большаков, штурман ст. лейтенант К.Часовников, радист-стрелок Н.Панченко. Бомбовой удар по Сулине оказался успешным, бомбы попали в цель, вызвав пожар.

После этого ближе к заходу солнца в небо с аэродрома Сарабуз (Гвардейское) поднялись 4 бомбардировщика СБ-2 40-го БАП которые пилотировали ст. лейтенант Н. А. Переверзев, ст. лейтенант И.Е. Корзунов, ст. лейтенант П.Г. Чернышев, лейтенант Л. И. Родионов и  3 бомбардировщика ДБ-3 2-й МТАП, которые пилотировали майор И. П. Сафронов, капитан Ф. Д. Гапоненко, ст. политрук Ф. А. Костькин. Теперь ведущая роль принадлежала экипажам 2-го МТАП майора А. Г. Бибы, экипажи ДБ-3 которых вылетели с бомбами ФАБ-250 и ФАБ-500. В ночь на 23 июня состоялся первый удар по румынской военно-морской базе Констанца.

Удар получился не таким как планировали. На пути к цели экипажи 5-й эскадрильи 40-го БАП потеряли друг друга в сумерках и к объекту подходили по одному. Еще при приближении к Констанце служба ПВО противника засекла наши самолеты, а зенитчики помешали экипажам бомбить прицельно. Большинство из 24 «соток» (авиабомб ФАБ-100), сброшенных с четырех бомбардировщиков СБ, упали в море. Один из участников этого налета на Констанцу, старший лейтенант Иван Егорович Корзунов в своих мемуарах «На боевом курсе. Записки офицера авиации» с горечью вспоминал: «…Но если в эту первую ночь мы не нанесли большого урона врагу, то поняли, как его надо наносить». В оперативной сводке  за 23 июня 1941 г. штаба IV авиакорпуса немцев отмечалось: «В ночь с 22 на 23.6 выполнен воздушный налёт на порт Констанца. Отмечены попадания бомб на территории порта. Подверглась бомбардировке морская радиостанции в порту Сулина».

При возвращении домой был сбит СБ ст. лейтенанта Петра Гавриловича Чернышева, зам. командира 4-й авиаэскадрильи — вместе с летчиком погибли штурман лейтенант Алексей Ильич Зорин и стрелок-радист ст. сержант Василий Петрович  Шарагин. При бомбардировке Сулины самолеты появились внезапно для врага, но на обратном маршруте разбилась машина ст. лейтенанта Ф. Ковалева из 5-й эскадрильи. При столкновении с горой погиб штурман лейтенант В. Ф. Тимченко, а два других члена экипажа получили тяжелые ранения. Три экипажа потеряли ориентировку и приземлились на других аэродромах.

 

 

В 19.08 ПЛ «Щ-209» (к-3р. И.Н. Киселев) вышла на позицию № 5 в районе мыса Эмине.

В 19.35  ПЛ «М-33» (к-л. Д.И. Суров) из Севастополя вышла в дозор в район юго-западнее мыса Тарханкут – позиция № 1. Вернулась 28 июня.

В 20.02 в связи с приближением к Севастополю группы неприятельских  самолетов, начальник штаба ПВО ЧФ объявил в главной базе воздушную тревогу. Через три минуты 12 германских самолетов бомбардировали аэродром и поселок Кача.

В 20.16 нарком ВМФ приказал ввести во всех военно-морских базах, укрепленных районах и секторах флотов и флотилий военное положение.

В 20.28 ПЛ «М-34» (к-л. Н.И. Голованов) из Севастополя вышла в дозор в район юго-западнее мыса Сарыч – позиция № 2. Вернулась 28 июня.

В 20.30 (20.35) в районе Карантинной бухгы у Константиновского буя взорвался на мине и затонул морской буксир «СП-12» (капитан Михаил Владимирович Чересиз). Морской буксир «СП-12» принимал участие в прошедших учениях и только сейчас имел возможность вернуться на базу, с тендровского рейда после уборки плавучих щитов-целей для стрельб. На траверзе бухты Карантинной, когда буксир шел по уже протраленной полосе и приближался к боновым воротам, раздался глухой и тяжелый подводный взрыв. Буксир был накрыт высоким всплеском воды, и его разорвало на несколько частей, и он затонул. Погибло 26 человек. Вышедший к месту гибели торпедный катер подобрал из воды пять раненых, из них один старпом Иван Федорович Маруненко скончался в госпитале от серьезных травм в 8 часов утра 23 июня. Это была первая боевая потеря Черноморского флота в начавшейся войне. По факту трагедии велось расследование, капитан М.В. Чересиз выброшенный взрывом был задержан, но так как свидетелей было достаточно, это позволило нашей контрразведке его полностью реабилитировать, сохранив звание и доброе имя. Вопреки встречающейся информации это была единственная потеря в этот день, плавучий кран «СП-2» грузоподъемностью 20 т  подорвался на мине и затонул 24 июня в 12.54.

Список личного состава морского буксира «СП-12» погибших 22 июня 1941 г.

1. АНДРЕЕВ Владимир Алексеевич 1922 г. кочегар.

2. АКЕНТЬЕВ Киррил Вениаминович 1920 г. машинист.

3. БОНДАРЕНКО Леонтий Иванович 1923 г. кочегар.

4. БОРЦ Матвей Яковлевич 1923 г. машинист.

5. БАЛАЧЕВСКИЙ Александр Сергеевич 1913 г. машинист.

6. ГЕРАСИМОВ Николай Семенович 1925 г. матрос 2 класса.

7. ГОДЫНА Иван Семенович 1922 г. матрос 2 класса.

8. ДЕНИСКО Алексей Сергеевич 1922 г. кочегар 2 класса.

9. ЕРЕМЕНКО Петр Макарович 1912 г. старший кочегар.

10. НИКОЛАЕВ Александр Дмитриевич 1918 г. второй механик.

11. МАРУНЕНКО Иван Федорович 1913 г. помощник капитана.

12. КОРЫТЦЕВ Владимир Ермолаевич 1914 г. машинист.

13. КОВАЛЬ Николай Иванович 1921 г. матрос.

14. ЛАРИОНОВ Алексей Алексеевич 1912 г. боцман.

15. МАШКО Владимир Степанович 1923 г. матрос.

16. МАРТЫНЮК Михаил Григорьевич 1923 г. матрос.

17. НОЗДАЧЕВ Алексей Иванович 1913 г. рулевой.

18. ПОЛЕВОЙ Василий Романович 1896 г. помощник капитана.

19. ПОПОВ Николай Васильевич 1911 г. старший механик.

20. ПРИЛУЦКИЙ Николай Николаевич 1912 г. радист.

21. ОБОРИЕВА Мария Михайловна 1889 г. кок.

22. РОЗАНОВ Владимир Николаевич 1907 г.  кочегар.

23. СЕЛЯНИН Андрей Иванович 1917 г. машинист.

24. СОСНОВСКИЙ Борис Андреевич 1923 г. кочегар.

25. ШЕНКЕВИЧ Феодосий Федорович 1915 г. рулевой.

26. ШВЕЦ Михаил Авраамович 1909 г. помощник капитана.

 

В течение 22 июня были перебазированы в Балаклаву десять торпедных катеров БТКА и 7 ДПЛ 2 БПЛ в составе шести подводных лодок. До этого Балаклава не рассматривалась как возможная база и даже в порядке изучения своего побережья не посещалась подводными лодками с 1935 г.

22 июня «М-62» (ст.л. А.А. Воробьев) перешла из Севастополя в Балаклаву.

В ночь с 22 на 23 июня «М-31» (к-л. Е.Г. Расточиль), «М-32» (к-3р. Н.А. Колтыпин), «М-58» (к-л. Н.В. Елисеев) перешла из Севастополя в Балаклаву.

В 21 час 55 мин., в связи с наступлением темноты, начальник штаба ПВО ЧФ приказал поднять над главной базой аэростаты заграждения.

Уже 22 июня началось развертывание новых береговых постов связи и наблюдения — Поповка, Акмечеть, Ойрат, Николаевна, Алушта. Через день начали работать новые подвижные наблюдательные посты (за воздухом), а по берегам Северной бухты и в Севастополе— посты наблюдения за падающими магнитными минами. Весь процесс мобилизации по Крымскому району занял 6 суток. Было создано 27 новых наблюдательных постов. Правда, не все посты сразу же получили соответствующее оборудование, но наблюдение начали вести с первого же дня их развертывания.

 

22 июня два журналиста Михаил Евсеевич Муцит  и Леонид Абрамович Дубнов первыми рассказали всем крымчанам о том, как Севастополь пережил первый удар фашистов, когда ещё не была объявлена война.   Евгений Петрович Степанов, возглавлявший газету «Красный Крым» (с 1952 г. «Крымская правда») в годы войны так написал в дневнике рассказывая о первой военной корреспонденции в газете: «В тот день в Севастополе находился сотрудник нашей редакции журналист Михаил Муцит. Утром упали бомбы, а днём он передал в редакцию обстоятельную корреспонденцию «Как это было?». Рассказал о первом впечатлении, какое произвели на севастопольцев эти бомбы, о суровом спокойствии и несгибаемой воле к победе. Мы согласовали первый военный материал со штабом флота. Я целиком прочитал его члену Военного Совета, начальнику политотдела флота, корреспонденция была опубликована в очередном номере газеты».

Это было очень важно с политической точки зрения, так как номер «Красного Крыма» от 22 июня 1941 г., отпечатанный в типографии за несколько часов до бомбардировки Севастополя фашистской авиацией, стал последним, отразившим мирную жизнь Крыма. Война привнесла новые сюжеты и образы в советскую прессу. Выпуск «Красного Крыма» от 23 июня 1941 г. уже был полностью посвящен войне. Он открывался портретной фотографией И. Сталина, всегда сопровождавшей важные политические заявления или даты, но здесь размещенной рядом с текстом выступления по радио народного комиссара иностранных дел В. М. Молотова. 

Материал «Как это было» вышел 24 июня 1941 г. в газете «Красный Крым» у Михаила Муцит в соавторстве с Леонидом Дубновым  добавившим информации.

«Как это было.

Севастополь жил будничной, размеренной, полнокровной жизнью советского социалистического города. День прошел во вдохновенном творческом созидательном труде на фабриках, заводах и в учреждениях, в напряженной боевой учебе Военно-Морского Флота. Вечером люди устремились в парки, сады, клубы, театры, кино. Ярко освещенные улицы, бульвары, площади заполнились толпами гуляющих. Всюду звучала веселая, жизнерадостная музыка. Допоздна Севастополь отдыхал, веселился.

Глубокой ночью, когда город уже спал, с моря послышались пушечные выстрелы. Это был сигнал большого сбора флота. Одновременно местный радиоузел оповестил: в городе вводится угрожаемое положение. Протяжные, завывающие гудки сирен прорезали воздух, и в ту же секунду город погрузился во мрак.

Через несколько минут большинство жителей уже бодрствовало. Первыми среди гражданского населения пробудились домохозяйки — бойцы групп самозащиты. У ворот домов пустынных улиц тотчас же заняли свои посты дежурные службы местной противовоздушной обороны. Спокойно, без паники, уверенные в своих силах, организованно готовились севастопольцы к защите своего любимого города.

Как всегда, в боевой готовности стоял грозный, могучий Черноморский флот. Сразу же после ревунов, ударов в колокол, звуков горнов, бойцы с неимоверной быстротой заняли свои места у орудий, машин, торпедных аппаратов. Зорче, напряженнее, чем когда бы то ни было, несли в этот момент свою почетную боевую службу краснофлотцы и командиры. Молча и сосредоточенно они вслушивались в доносившийся откуда-то издалека едва уловимый гул самолетов. Гул становился все отчетливей, и через некоторое время послышались взрывы брошенных на город бомб.

Стало ясно—разбойничий налет. Без всякого объявления войны, по-пиратски, воровским путем осатанелые враги посмели напасть на священную советскую землю. Величайший гнев обуял сердца всех трудящихся, бойцов и командиров флота.

Взоры всех военных моряков устремились в небо. Бдительно всматривались вверх разведчики. Необычайно темная облачная ночь мешала быстрому обнаружению противника. Первым обнаружил вражеский самолет младший сержант Н-ской батареи комсомолец Боганов. Немедленно после приготовления к бою, на которое ушло буквально несколько секунд, раздался приказ командира:

— Боевыми!

Последовали сокрушительные залпы, и самолет огромным горящим факелом упал в море.

Тем временем многочисленные перекрещивающиеся лучи прожекторов продолжали упорно обыскивать закрытое зловещими тучами небо. И когда на мгновение разорвался толстый слой облаков, лучи прожекторов настигли в образовавшихся просветах разбойничьи машины. Понапрасну барахтаясь, бросаясь из стороны в сторону, пытались стервятники снова спрятаться за густей облачностью, под покров темной ночи. Меткий артиллерийский огонь наших батарей направлялся прямо в цель.

На Н-ской батарее, так же как и во всех других боевых частях и подразделениях, в ту же секунду, когда прозвучал голос войны, все уже было готово к бою. Младший командир Тишулин вместе с краснофлотцами Бескоровайным, Сосновским, Веруном, Семыкиным и другими быстро освободили орудия от чехлов, заготовили снаряды, и сейчас, когда в лучах прожекторов стал виден силуэт вражеского самолета, прозвучала долгожданная команда:

— Приготовиться!

Четкими, стремительными движениями, с виртуозной быстротой краснофлотцы исполняли приказание.

— По самолету! — последовал приказ управляющего огнем лейтенанта Фастовец.

На долю краснофлотца Кувшинова выпало счастье первым в этом орудийном расчете произвести выстрел по зарвавшимся фашистам. Снаряд полетел в воздух с страшным воем, уверенно стремясь к намеченной цели. Это был один до первых залпов, произведенных в эту ночь, положившую начало Отечественной войне народов великого Советского Союза за свою свободу и независимость.

Вслед за этим залпом немедленно последовали многие другие. Команда: — Огонь! — еще долго не прекращалась. Один за другим вспыхивали в небе уничтожающие залпы.

Орудийный расчет младшего сержанта Тишулина действовал мастерски, четко. Враг безуспешно пытался скрыться за облаками, меткий огонь настигал его всюду.

Вот один из разбойничьих самолетов, подбитый орудийным снарядом, рванулся вверх и, кувыркаясь, охваченный все разрастающимся пламенем, стремительно упал камнем в море. Такая же участь вскоре постигла и другой фашистский бомбардировщик. Остальные в панике обратились в бегство. Германские фашисты, напавшие на Севастополь, получили достойный отпор.

Так было в первый день боев, показавших могучую силу советского оружия, мужество советских воинов. Младшие командиры Тишулин, Борисов, Лесько, Фоломейкин, разведчик Боганов, наводчики Пытыркин, Заварин, трубочные Григорецкий, Ткач, Дмитриенко и многие другие показали безукоризненную боевую выучку, четкость, стремительность, беспредельную преданность партии Ленина—Сталина я советскому народу, готовность отдать все свои силы на защиту своего отечества. Так будут действовать все бойцы и командиры нашей славной Красной Армии и Военно-Морского Флота, когда им придется встретиться в бою с врагом.

...Тревожная и беспокойная ночь сменилась рассветом. Группы самозащиты с момента объявления угрожаемого положения не покидавшие своих постов, наводили порядок, оказывали первую помощь пострадавшим, бдительно несли службу охраны социалистической собственности.

Исторический день — двадцать второе июня — выдался ясный, погожий. Город жил нормальной жизнью. С самого утра, как обычно, начали работать трамваи, автобусы, магазины, столовые, парикмахерские... На улицах было, как всегда, людно, оживленно. Но в выражениях лиц чувствовалась суровая собранность, подтянутость. Был выходной день, но, несмотря на это, коммунисты, комсомольцы, беспартийные большевики без вызова явились на место работы, устанавливали дежурства. Городской комитет партии и исполком городского совета сразу же превратились в своеобразные боевые штабы. Сюда приходили коммунисты, комсомольцы, депутаты советов, активисты и добровольно брались выполнять различные задания и поручения.

К моменту выступления товарища Молотова население города находилось у микрофонов. Слова Заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров и Народного Комиссара Иностранных Дел Союза Советов глубоко «резались в сознание, возбуждая в сердце ненависть к презренным зарвавшимся германским фашистам. Каунас, Киев, Житомир... Значит, не только Севастополь... Гнев все нарастал, и вместе с ним росла непреодолимая решимость с большевистским упорством и самоотверженностью выполнить любое задание партии и Советского правительства, отдать все свои силы на защиту родины, на обеспечение разгрома и полного уничтожения врагов страны социализма.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами! Эти вещие слова товарища Молотова зажгли в сердце каждого еще большую веру в свои силы, в силы всего советского народа, народа-победителя, народа-богатыря, руководимого великим и мудрым Сталиным.

Многие беспартийные большевики, охваченные величавшим патриотическим подъемом, подают заявления о вступлении в коммунистическую партию. Они хотят идти в великий всемирно-исторический правый бой членами великой партии Ленина—Сталина. Лейтенант Н-ской батареи в своем заявлении в парторганизацию пишет:

„Я прошу принять меня в ряды нашей славной коммунистической партии (большевиков), чтобы в ее рядах выполнить почетную обязанность и долг по уничтожению противника".

На славный Севастополь не раз зарились наши враги. Но всякий раз они получали уничтожающий отпор. Каждая пядь земли этого города-крепости до сих пор рождает воспоминания о славе русского оружия. Не бывать им на нашей священной советской земле, окропленной кровью сынов и дочерей нашего народа, павших в борьбе с многочисленными интервентами и захватчиками, в борьбе за непобедимую Советскую власть. Не повернуть авантюристу Гитлеру колесо истории вспять. Бредовые идеи остервенелых фашистов о захвате советских земель потерпят полный и окончательный крах.»

 

 

ВМБ ЧФ 22 июня.

 

Переход на оперативную готовность прочих военно-морских баз Черноморского флота переходил так: 3.10 - Батумская ВМБ, 3.25 - Одесская ВМБ, 3.30 - Николаевская ВМБ, 4.55 - Новороссийская ВМБ.

В течение первого дня все эти базы ударам не подвергались.

 

Одесская ВМБ в 3.25 перешла на оперативную  готовность № 1.  

Акватория Одесского порта была образована несколькими молами и волноломами, делившими базу на несколько гаваней, для ВМБ были выделены часть торгового порта, одна гавань на 9 причалов, небольшая судоремонтная мастерская, опреснительная станция и склады, обеспечивающие хранение текущих запасов. Вход в порт закрывался боновыми заграждениями. К началу войны база находилась еще в организационном периоде. Часть отделений довольствия ее тыла не имела складов, что задерживало накопление запасов. Правда, в случае войны база могла использовать огромное хозяйство торгового порта. Новое строительство в северо-западной части Черного моря развивалось по линии береговой обороны, ПВО и аэродромов. К началу войны заканчивалось строительство комплекса береговой базы торпедных катеров в Очакове (70-80% готовности), кроме того в Очакове был построен минный склад 4000 кв. м. Одесская ВМБ, кроме основных своих задач, снабжала ДВФ, как как Измаильская база находилась в стадии строительства.

Вот как, по рассказу А. И. Пермякова, бывшего помощника первого секретаря, встретили утро 22 июня 1941 года в Одесском обкоме партии: «Около четырех часов утра дежурный шофер привез меня в обком. Первый секретарь А. Г. Колыбанов находился уже в своем кабинете, разговаривал по телефону. Потом сказал:

— Александр Иванович, помогите дежурному собрать членов бюро, заведующих отделами, всех ответственных работников обкома, кого только сумеете разыскать.

В это время снова зазвонил телефон. Жестом попросив меня остаться, Анатолий Георгиевич взял трубку.

— Слушаю Вас, Гавриил Васильевич, — ответил он звонившему, командиру Одесской военно-морской базы контр-адмиралу Г. В. Жукову. — Спасибо. Знаю. Мне уже звонили из Москвы и Киева. Будем держать связь. Информируйте меня чаще. А с командующим округом я переговорю.

 Колыбанов положил трубку и снова обратился ко мне:

— Разыщите начальника пароходства и свяжите меня с ним, а вернее — пусть он приедет в обком. Чем раньше, тем лучше.

Колыбанов в обычной своей манере, спокойно и четко, отдавал распоряжения, отвечал на телефонные звонки. Его собранность и выдержка передавались окружающим. Это помогало преодолевать гнев и боль, ярость и тревогу, вызванные вестью о нападении фашистов, и уверенно выполнять порученную работу.

 Ровно в пять утра в кабинете первого секретаря началось совещание.

— Главное сейчас,— сказал в заключение Анатолий Георгиевич, — быстро, не теряя драгоценного времени, собрать на предприятиях, в порту, учреждениях ответственных работников, коммунистов и приступить к выполнению мобилизационных планов. Через каждые два-три часа прошу докладывать мне о ходе дела. Если где-то возникнут затруднения — звоните немедленно.

Ответственные работники были распределены по районам города и тотчас разъехались на места».

Митинг в Управлении Черноморского пароходства 22 июня 1941 г.:

«ПОБЕДА БУДЕТ ЗА НАМИ!

Собравшиеся на митинг коллективы сотрудников Управления Черноморского пароходства заслушали сообщение о выступлении по радио Заместителя Председателя Совнаркома СССР и Народного Комиссара Иностранных Дел тов. В. М. Молотова. С гневом и возмущением говорили участники митинга о вероломном нападении на Советский Союз фашистской Германии.

— Рабоче-Крестьянская Красная Армия и весь советский народ проявят чувство высокого патриотизма и дадут сокрушительный отпор врагу.

В единодушно принятой резолюции работники Управления Черноморского пароходства заявляют:

— Мы считаем себя мобилизованными на выполнение всех задач, которые будут поставлены перед нами для обеспечения победы над врагом. Каждый из нас будет самоотверженно продолжать работу на свеем участке и в любую минуту, когда это потребуется, грудью станет на защиту своей социалистической Родины.

Так же, как и во время интервенции на молодую советскую республику, мы и теперь разгромим вражеские полчища, отразим удар врага мирового человечества, втянувшего советский народ в новую войну. Победа будет за нами!»

Дмитрий Митрофанович Полтавец служивший в 73-м зенитном полку в Одессе вспоминал: «18-19 июня 1941 года на Черноморском флоте было учение, поэтому наши батареи были разбросаны по боевым позициям. Я, как радист, держал связь, а зенитчики стреляли по рукаву, который тянул в воздухе самолет. Все учения нормально закончились, мы 21 июня приехали на свои основные позиции на базу и легли спать. Ровно в час ночи объявили боевую тревогу. Все поднялись, видимо, командование Черноморского флота о чем-то таком догадывалось, предвидело, что вот-вот начнется война. И мы тоже что-то чувствовали, но еще не понимали, почему объявили тревогу. Я на свой пост в землянке к радиостанции прибежал в одних трусах, а одежду с собой прихватил. Как чувствовал, что это уже не учебная тревога. Связь сразу же наладилась, и через несколько часов в дивизион передали, что немцы начали войну против Советского Союза. Утром в 73-м зенитном артиллерийском полку развернулась полная боеготовность, мы получили боезапас, всем выдавали каски и противогазы. Так как мы считались морской частью, то ходили в морской форме, только потом нас переодели в пехотную форму, потому что летчики- истребители говорили, что нас очень хорошо видно с самолета, особенно попадались на глаза блины от бескозырок. Так что морская форма на земле слишком бросается в глаза. И тогда нас переодели в стандартную армейскую форму, которую мы носили до конца войны. Правда, флотские тельники нам выдавали в обязательном порядке. Но кто и бушлат припрятал, а уж бескозырки практически у всех в запасе имелись.

В Одессе все мгновенно перешло на военные рельсы, наша батарея в первые дни стояла напротив одного из построенных как раз до войны зданий Украинского института экспериментальной офтальмологии, на самом берегу Черного моря. 22 июня 1941 года прошло без происшествий. А 23 июня часов в 10 вечера мы приняли сигнал о том, что начинается налет немецкой авиации на город Одессу. Стреляли все, но в основном куда попало, больше в воздух, чем во вражеские самолеты. Из наганов по самолетам даже били. Все получили приказ приучаться к стрельбе, хотя мы-то из орудий стреляли по рукавам в воздухе, так что наши зенитки уж вся ко были эффективнее наганов и винтовок. Но все равно в первый налет у каждого был какой-то азарт. На второй день сообщили, что был зафиксирован налет группы немецких самолетов, но они особого вреда не нанесли. С другой стороны, выяснился один весьма неприятный факт - наши зенитки немецкие самолеты не отследили, потому что ни один прожектор так и не сумел, что называется, «засветить» вражеский самолет. Позже я получил по радио информацию о первом налете - нам официально сообщили о том, что зенитчиками Одессы было подбито два или три самолета, но я совсем не уверен в ее достоверности. Так прошел первый налет для Одессы.»

Капитан 3 ранга Коваленко Григорий Иванович, тогда курсант в Черноморском Высшем Военно-Морском училище им. Нахимова вспоминал: «В 1941 году у нас начались практические занятия. Практику мы проходили на корабле «Днепр» (бывший испанский «Сан Себастьян» большое грузо-пасажирское судно). Весной весь флот вышел в море, 4 дня ходили, думали, что Германия нападет на СССР. С апреля были разведданные, что война вот  начнется. 21 июня мы пришли в Одессу, и в 3 часа ночи на нашем корабле объявляется боевая тревога. Все курсанты поднялись и выстроились на верхней палубе, стоим ждем. Вдруг среди курсантов стали говорить, война началась, может кто-то с радистом был знаком. Говорили, что на Севастополь налет немецкой авиации был. На следующий день над Одессой появился немецкий самолет разведчик. Нас курсантов с учебного судна на берег убрали в укрытие, потому что были в белой летней форме. Разведчик покружился и улетел. Наши зенитный огонь не открывали. Так мы простояли в Одессе 2-3 дня, и где-то 24 июня нас погрузили в теплушки и отправили по железной дороге через Харьков в Севастополь. Мы вернулись 25 июня в Севастополь.»

Александр Митрофанович Колесников, служивший тогда во 2-й бригаде торпедных катеров Черноморского флота в звании старшины 2-й статьи вспоминал: «К началу Великой Отечественной войны бригада пополнилась двумя отрядами, прибывшими из Ленинграда и Керчи.

В ночь на 22 июня 1941 года отряд старшего лейтенанта Рыбакова участвовал в, совместных с пограничниками, учениях по высадке десанта в районе Скадовска. Высадив условно десант, отряд прибыл 21 июня в 23 часа 40 минут в Очаков.

В час ночи все торпедные катера были подняты в эллинг и команды сошли на берег и поднялись в казармы на отдых...

В два часа утра 22 июня бригада была поднята по тревоге, после чего поступила команда получать боевые торпеды, оружие и противогазы.

''Внезапная'', вероломная война ещё не началась, а мы уже готовились к ней!

К 4.30 все торпедные катера были укомплектованы и заняли исходные районы в Днепро-бугском лимане.

Наш отряд рассредоточился под Покровскими хуторами у острова Первомайский. А другие торпедные катера — под Куцурубом — Ивановкой.

В 8.30 к нашему отряду прибыл катер — лимузин с начальником политотдела Конюшковым.

Бригадный комиссар обратился к экипажу со словами: ''Сегодня в ночь фашистская авиация бомбила города Киев, Минск, Севастополь, а немецкие войска вторглись на территорию Советского Союза по всей границе, от Баренцева — до Чёрного моря. Разобьём фашистов?''

Начальник политотдела не выкрикнул призыв. Он просто задал вопрос.

''Разобьём!'', — ответила команда.

Так мы узнали, что началась война...»

Дивизион канонерских лодок и 2 БТЩ перешили из Одессы в Очаков для приемки.

 

Николаевская ВМБ в 3.30 перешла на оперативную  готовность № 1.

Николаевская ВМБ в основном обеспечивала материальное снабжение строящихся и капитально ремонтировавшихся кораблей. Базовое и тыловое хозяйство не получило развитие.

На ремонте в Николаеве находились: лидер «Ташкент» (на нем производилась замена вооружения: щитовые установки Б-13 заменяли на башенные Б-2ЛМ, а 45-мм пушки 21К — на автоматы 70К), эсминец «Бдительный», канонерская лодка «Красная Абхазия» и подводные лодки «Щ-212», «Щ-213», «Щ-214» и «Щ-215».

Там же, в Николаеве, на плаву достраивались:

легкие крейсера пр.68 «Фрунзе» (техническая готовность 33%, плановый срок ввода в строй 1942 г.), «Куйбышев» (27%, 1942 г.);

лидеры пр.48 «Киев» (48,9%, 1942 г.) и «Ереван» (25,4%, 1942 г.);

эсминец пр.7У «Свободный» (83,8%, 1941 г.);

эсминцы пр.30 «Огневой» (50,8%, 1942 г.) и «Озорной» (21,2%, 1942 г.);

подводные лодки пр. XII-бис: «Л-23» (89,9%, 1941 г.), «Л-25» (63,2%, 1941 г.);

подводная лодка пр. IX-бис: «С-35» (40,4%, 1941 г).

Кроме того, на стапелях находились линкор пр.23 «Советская Украина» (18%), тяжелый крейсер пр.69 «Севастополь» (13%), легкие крейсера пр.68 «Свердлов» (7,5%) и «Орджоникидзе» (8%), четыре эсминца пр.30 «Отменный», «Обученный», «Отчаянный» и «Общительный», четыре сторожевых корабля пр.29, три подводные лодки пр. IX-бис «С-36» (42%), «С-37» (22,5%) и «С-38» (14,8%)  и три подводные лодки пр. XVI «С-58» (3,3%), «С-59» (2,8%)  и «С-60» (1,9%).

Контр-адмирал в отставке Василий Николаевич Ерошенко тогда командовавший лидером «Ташкент» находившемуся в Николаеве на монтаже вооружения, и как раз 21 июня закончивший докование вспоминал: «В пятом часу утра 22 июня меня разбудил телефонный звонок. Дежурный но штабу базы взволнованно сообщил: Германия начала войну, только что был налет на Севастополь...

Несколько часов спустя на верхней палубе «Ташкента», уже выведенного из дока, состоялся общий митинг экипажа и обслуживавших корабль рабочих. Выступил батальонный комиссар Сергеев. Потом брали слово старшины, краснофлотцы, заводские мастера. Это был один из бесчисленных митингов, на которых в тот день армия, флот и вся страна выражали гневное возмущение подлым нападением фашистов, решимость разгромить коварного врага.

Закрывая митинг, я поблагодарил товарищей с завода за все, что они сделали для быстрейшего ввода «Ташкента» в строй. А экипажу объявил: корабль отныне на военном положении, сейчас начнем принимать боезапас, топливо и продукты, чтобы в полной готовности ждать боевого приказа командования.

На «Ташкенте» почему-то все были уверены, что нас немедленно вызовут в Севастополь — главную базу черноморцев, где находились другие корабли эскадры и ее штаб. Это отражало общее стремление экипажа скорее стать в строй действующего флота, принять участие в его боевых делах.

Однако нам приказали оставаться пока на заводе. Было понятно, что все корабли не могут понадобиться на войне сразу, а рассредоточение, их по портам — разумная мера защиты от налетов неприятельской авиации.»

Запланированный по программе государственных испытаний на 22 июня выход в море подводных лодок «М-111», «М-112» и «М-113» из дивизиона вновь строящихся и капитально ремонтирующихся подводных лодок в Николаеве, не состоялся из-за начала боевых действий. Командование флота приняло решение завершить испытания без выхода в море, на стоянке.

 

 

Новороссийская ВМБ в 4.55 перешла на оперативную  готовность № 1.

С 1925 по 1940 годы Новороссийская ВМБ существовала номинально, в 1940 г. она включала: соединение кораблей охраны водного района, части береговой артиллерии и различные службы обеспечения. В декабре 1940 г. Новороссийской ВМБ с Керченским сектором береговой обороны и портами Керчь и Туапсе придаётся полный статус. Приказом Командующего ЧФ от 29 января 1941 г. была определена штатная структура с управлением и штабом базы. База была создана путем отмобилизования части торгового порта – 1-2 причала, так как в порту располагались корабли и суда - Новороссийского торгового порта, Базы гослова: Новороссийских рыбзавода и моторно-рыболовецкой базы – МРС, рыбколхоза им. Н. Нариманова, 32-го морпогранотряда, а так катера различных небольших предприятий. Но сильный местный ветер (бора) ограничивал возможности постоянного базирования сил флота в Новороссийске. В 1940-1941 гг. было начато строительство ряда новых обьектов, торпедной и минной мастерских. Но строительство торпедной мастерской к началу войны не было закончено.

На 22 июня 1941 в порту было: 17 служебно-вспомогательных судов, 7 местных транспортных и 12 несамоходных.

Приказом адмирала Октябрьского командир Новороссийской военно-морской базы обязан был производить два раза в сутки ближнюю воздушную разведку радиусом в 70 миль от базы и один раз в сутки дальнюю воздушную разведку до Синопа и Чива, однако не нарушая территориальных вод Турции.

Леонид Мелков в своей книге «"Керчь" (древний город у двух морей). Повесть-хроника в документах, воспоминаниях и письмах участников героической защиты и освобождения города в 1941-1944 гг.» писал про первый день: «Утро 22 июня 1941 года пришло в Керчь вместе с бойкой разноголосицей причалов. На берегу уже сушились, отработав ночь, темные просмоленные шаланды, подставив солнцу ребристые бока. Рыбаки деловито сортировали ночной улов, серебряное богатство керчан - рыбу.

Осетры и кефаль, сельдь, так и называемая- "керченская", ставридка, жирные, лоснящиеся на солнце бычки - все эти дары моря через какие-то полчаса, как и обычно, появились на городском рынке.

Еще не успели прогреться солнцем лотки рыбных рядов, а рынок уже шумел, пестрел разноцветьем мужских рубашек и женских платков.

В выходные дни утро здесь всегда начиналось с рыбных рядов.

Но в это воскресное утро что-то круто изменило обычный рыночный ритм. Озабоченные посетители рынка, одни не продав рыбы, а другие не сделав покупок, спешили покинуть бойкое и веселое место. Печать тревоги вдруг легла на лица людей, пришедших сюда поработать и отдохнуть, наговориться вдоволь и пригласить друг друга в гости.

Весть, тяжелая и темная, как ил в береговых замоинах, заполнила город.

- Бомбили Севастополь!

- Кто бомбил?..

- Немцы, говорят!

- Неужто война? Не может быть!

- Война, брат, война...

Еще день не вступил в свои права, а Керчь уже знала, что фашистская Германия напала на Советский Союз.

И померкли праздничные краски воскресного дня. Город в считанные часы стал не только приморским городом, но и пограничным, каким являлся по сути своей.

К полудню 22 июня в горком партии поступила срочная телеграмма Крымского областного комитета ВКП(б). В ней говорилось:

"Введено боевое угрожаемое положение. Приведите в боевую готовность партаппарат, все средства воздушной обороны. Поднимите отряды самообороны, мобилизуйте для них автомашины, вооружите боевым оружием, организуйте сеть постов наблюдения за самолетами и парашютными десантами, усильте охрану предприятий, важнейших объектов. На ответственные места поставьте коммунистов. Усильте ход важнейших работ предприятий, совхозов, колхозов".

Через час Керченский горком партии провел заседание бюро. На повестке дня - мобилизация. На бюро были приглашены секретари райкомов партии, военкомы города и районов, работники противовоздушной обороны, руководители предприятий.

Первое заседание бюро горкома партии с военной повесткой дня длилось всего 40 минут, за которые было решено несколько вопросов, жизненно важных для города, для организации отпора немецко-фашистским захватчикам. И в дальнейшем заседания этого партийного органа проходили динамично, конкретно. Только в привычную обстановку вписывалась уже новая деталь: винтовки, составленные пирамидой тут же, в зале заседаний.

В постановлении бюро Керченского горкома ВКП(б), принятом 22 июня 1941 года, в частности, отмечалось:

"Заслушав сообщения райвоенкомов и директоров судоремонтных заводов, бюро горкома ВКП(б) постановляет: ...б) обеспечить бесперебойную работу хлебокомбината, мясокомбината, мельниц, макаронной фабрики и других пищевых предприятий.

3. Обязать директоров Керченского и Камыш-Бурунского судоремонтных заводов товарищей Удалова и Задорожного, начальника морского порта товарища Карпова и секретарей первичных парторганизаций мобилизовать всех рабочих, инженерно-технических работников на быстрейшее выполнение спецзаданий.

4. Обязать управляющего Керченским отделением Крымавтотреста товарища Древалева обеспечивать бесперебойную перевозку рабочих на Камыш-Бурунский судоремонтный завод и железорудный комбинат".

После заседания члены бюро, не мешкая, отправились на свои рабочие места. На заводах, предприятиях, в учреждениях - везде шли митинги. Судоремонтники и металлурги, рыбаки и горняки принимали решения, направленные на скорейшую мобилизацию сил для разгрома врага.

Уже 22 июня 1941 года заводы и фабрики, артели и рыболовецкие колхозы начали перестраивать свою работу на военный лад.

У начальника сектора береговой обороны майора Соколовского первые военные задачи: светомаскировка, работа штаба местной противовоздушной обороны.»

 

Батумская ВМБ в 3.10 перешла на оперативную  готовность № 1.

Батумская база была создана путем отмобилизования части торгового порта – 1-2 причала. Кроме того в Поти осуществлялось строительство базы легких сил флота, к началу войны она была закончена на 70-80%. Кроме того по мобилизации в состав ЧФ вступал отряд кораблей Морпогранохраны со своей береговой базой в Очамчири.

В Батуми было задержано до начала августа болгарское судно «Шипка».

Один из старейших капитанов Черноморского пароходства Михаил Иванович Григор вспоминал, как это было: «... 22 июня 1941 года, приняв полный груз марганцевой руды, «Фабрициус» снялся из Поти в Мариуполь очередным своим рейсом.

Море штилело. Кавказский берег был подернут дымкой.

Мы подходили уже к траверзу порта Сухуми, когда начальник радиостанции Кузенков передал мне радиограмму с предписанием немедленно возвратиться в Поти. Предположив, что это связано с проходившими за последние дни маневрами, я дал команду лечь на контркурс на порт Поти, естественно, сетуя на то, что это сорвет выполнение рейсового плана. Но прошло не более часа, как на мостике вдруг появился вновь, с изменившимся, буквально потрясенным каким-то событием, лицом Кузенков и, отозвав меня в сторону, сдавленным голосом произнес: «Михаил Иванович! Война!»

В пути радио принесло нам сообщение о том, что фашистские полчища вторглись в пределы нашей Родины, на фронтах от Белого до Черного морей идут жестокие бои, уже произошли налеты вражеской авиации на многие наши города, в том числе на Одессу и Севастополь.

К вечеру мы подошли на рейд Потийского порта, но если бы не слабый огонь входного буя, зайти в порт было бы невозможно, так как в городе было полное затемнение.
Наутро, стоя уже у причала, я увидел, что в порту скопилось 10—12 судов, в том числе стояли «Жан-Жорес», «Грузия» и другие. На теплоходе «Грузия» был созван митинг экипажей всех стоявших в Поти судов, на котором нам объявили, что война началась, и информировали об обстановке. Патриотические выступления призывали к защите Отечества.

Моряки стояли суровой монолитной стеной и все, кто даже не произнес ни слова в этот час, в душе своей и в сердце клялись защищать Советскую Родину с достоинством, честью и до последнего дыхания.

В течение нескольких дней все суда Черноморского пароходства были задержаны в портах. Необходимо было определить военную обстановку на Черном море. За это время, по указанию командования, были закрашены изображенные на бортах государственные флаги и названия судов на носу и на корме. Через несколько дней по распоряжению командования все суда снялись по назначению. Уже темнело, когда суда, соблюдая очередность, выходили из порта Поти. Море вновь заштилело. Порт погружался в темноту. При полном затемнении «Фабрициус» вышел из порта...»

Приказом адмирала Октябрьского на командира Батумской ВМБ возлагалась организация двукратной воздушной разведки до меридиана Трабзон, также без нарушения территориальных вод Турции.

 

«Сванетия» в Стамбуле.

 

Один черноморский теплоход в начале войны оказался в Турции и удерживался там властями.

Утром 22 июня 1941 г. в пролив Дарданеллы вошел советский грузопассажирский теплоход «Сванетия» (капитан Афанасий Саввич Беляев, водоизмещение 4125 брт., 244 каютных места) Черноморского морского пароходства, обслуживавший линию Одесса — Александрия. Судно было задержано вместе с экипажем турецкими властями, несмотря на то, что это являлось нарушением международной конвенции Монтре 1936 г. До середины  февраля 1942 г. он оставался в порту Стамбула, и только 23 февраля 1942 г. вернулся в Поти.

В Стамбуле теплоход помимо прочего согласно воспоминаниям дипломата Валентина Михайловича Бережкова использовался в качестве плавучей гостиницы для советских дипломатов, покинувших европейские страны, Германию, Финляндию и другие: «Подходил к концу наш долгий путь из столицы гитлеровского рейха в Москву. Прошел первый месяц Великой Отечественной войны. Около полутора тысяч советских граждан, работавших в Германии и в советских учреждениях на оккупированных гитлеровцами территориях Европы, завершали последний отрезок пути на Родину. Отдохнув несколько дней в Стамбуле на стоявшем там советском теплоходе «Сванетия», большинство из них отправилось поездом в СССР через Ленинакан.»

Александр Широкорад в своих материалах, в том числе «Тайная война на Босфоре» писал: «Фактически же «Сванетия» стала в Стамбуле плавучим филиалом Лубянки. В первые же дни пребывания там с корабля списали и отправили в Союз несколько десятков моряков. Само собой разумеется, им быстро нашли достойную замену.» (Александр Широкорад «Тайная война на Босфоре») Но эта информация противоречит данным приведенным в книге «Неизвестная Великая Отечественная» Николая Николаевича Непомнящего, как он пишет наблюдение за проливом организовал капитан Беляев, передававший данные в посольство. Кроме того 10 ноября всех людей с буксира «Аккерман» (23 сентября 1941 г. советский буксир «Аккерман» с командой из 13 человек и 25-ю пассажирами на борту шел без компаса по звездам с Тендры и из-за непогоды оказался в турецких водах, всех разместили на «Сванетии») и часть экипажа «Сванетии» переправили на родину законным порядком. На теплоходе осталось только 25 человек из 80 членов экипажа.

Леонид Михайлович Млечин в своей книге «Осажденная крепость. Нерассказанная история Первой холодной войны» приводит свидетельство современника о том в каких условиях тогда работало советское посольство в Турции: «Советский посол и сотрудники миссии живут в полной изоляции, на территории посольства — там они работают, там едят, там и спят, выходя в город лишь в исключительных случаях. Им строжайше запрещено принимать приглашения от местных жителей и иностранцев — исключение делается лишь для представителей турецких властей и для членов дипломатического корпуса, но и в этом случае посещать разрешается только официальные церемонии и приемы, проводимые в посольствах или в домах турецких государственных деятелей. Свободой передвижения пользуются только корреспонденты ТАСС…»

Так что стоявшая в Стамбуле «Сванетия» дополняла возможности советской разведки вести наблюдение за проливом Босфор, который был прекрасно виден и из окон советского консульства. Нет информации наскольво важными были передаваемые ими сведения, но военно-морской атташе капитан 1 ранга К. К. Родионов, редко бывавший в Анкаре и большую часть времени проводивший в своей стамбульской резиденции, в 1942 г. получил орден Красного Знамени, а в следующем году — чин контр-адмирала и кучу орденов, включая Ленина и Нахимова II степени.

Литература.

 

 

Назад. Часть 2.

Розин Александр.

На Главную.