На Главную.

Розин Александр.

Черноморский флот 22 июня 1941 г.

Часть 1. Часть 3.

Часть 2.

Налет.

В 2.30 первый секретарь Севастопольского горкома партии Б.А. Борисов, получив информацию от командующего флотом об ожидающемся нападении, собрал бюро горкома на заседание. Б.А. Борисов вспоминал: «Собрались председатель горисполкома В. П. Ефремов, он же начальник МПВО города, секретари горкома партии В. И. Кулибаба, А. А. Сарина и А. С. Савицкий, секретарь горкома комсомола Саша Багрий, начальник городского отдела НКВД К. П. Нефедов, заведующие отделами горкома А. А. Петросян и Н. В. Висторовский, пропагандист П. Я. Сарин, руководители ведущих предприятий и другие. За исключением Ефремова и Кулибабы, никто не знал, в чем дело. Считали, что это очередная проверка готовности, перебрасывались шутками: «Что ж, сегодня выходной день. Выспимся…»

Коротко я изложил свой разговор с командующим. Это первое в условиях фактически начавшейся войны заседание бюро продолжалось недолго. Мы решили немедленно привести в боевую готовность всю систему МПВО, вызвать на предприятия и в учреждения всех руководителей, всех коммунистов, укрыть население, обеспечить в городе порядок.

Каждый из присутствовавших знал свои обязанности.

— Есть вопросы? — обратился я к товарищам, перед тем как закрыть заседание.

— Есть! — услышал я голос секретаря горкома комсомола Багрия. — Это война?..

— Это нападение, — ответил я словами командующего.

Заседание закрылось. Люди быстро разошлись. Началась проверка явки коммунистов и команд МПВО. В горкоме непрерывно раздавались телефонные звонки. Райкомы, штабы МПВО, руководители предприятий сообщали о принимаемых мерах.» Было решено привести в готовность МПВО, вызвать на предприятия всех руководителей и коммунистов, обеспечить в городе порядок. Обо всем этом было доложено в Симферополь секретарю обкома партии В. С. Булатову.

В 2.35 операторы приемной станции "радиоулавливателя самолетов" (радиолокационной станции) РУС-1 поста воздушного наблюдения подразделения капитана Федорова, оповещения и связи (ВНОС) в деревне Тарпанчи на мысе Тарханкут обнаружили в створе мыс Херсонес — мыс Тарханкут неизвестную воздушную цель, идущую с запада. Станция РУС-1 не давала пеленга, она давала сигнал, при появлении объекта между передающей и принимающей станцией.

В целом ряде материалов ошибочно пишут, что самолеты обнаружили с радиолокационной станции РЕДУТ-К (морской вариант РУС-1) крейсера «Молотов». Но как вспоминал краснофлотец артэлектрик МПУАЗО-2 крейсера «Молотов» Анхимов Василий Александрович, даже если это и было руководству флота доклад не пошел: «Когда мы в субботу вернулись в порт, то большинство командиров отправились в увольнение. И ночью 22 июня 1941-го года локатор засек летящие в нашу сторону самолеты, но мы решили, что это советские самолеты, возвращающиеся с учений. Доложили на мостик, но там не было старших командиров, и только тогда, когда в море начали падать донные неконтактные мины, две из которых взорвались на берегу, мы почувствовали, что началась война.» Только на третий день войны стоящий в Севастополе на доводке систем наведения артиллерии крейсер получил с берега телефонный провод. Прямая телефонная линия соединила «Молотова» со штабом флота и КП ПВО. Данные от корабельной РЛС «Редут-К» сообщались в штаб флота по кабелю. Запись в историческом журнале корабля свидетельствует: «Все попытки противника произвести внезапный налет на базу стоянки крейсера не имели успеха благодаря бдительности личного состава РЛС, заблаговременно предупреждавшего ПВО базы об обнаружении самолетов противника со временем, достаточным для приведения в готовность средств ПВО - истребительной авиации и зенитной артиллерии». Локаторная партия не смыкала глаз по 20 часов в сутки.

В 2.38 приведена в готовность № 1 одна из эскадрилий - 12 самолетов 32-й ИАП 62-й истребительной авиабригады ПВО (полковник Г.Г.Дзюба) на аэродроме Бельбек.

К 3.00 в Главной базе на оперативную готовность № 1 перешли также 1, 2 и 3-й артиллерийские дивизионы береговой обороны, 116-й артиллерийский дивизион.

В 2.56 донесение об обнаружении неизвестного самолета легло на стол командующего флотом. Однако флотское командование, похоже, не особенно доверявшее тогдашней технической новинке — радиолокации, не придало серьезного значения этому предупреждению. Во всяком случае, согласно записям в журнале боевых действий Крымского участка ПВО, в 2.50 начальник ПВО ЧФ полковник Жилин приказал передислоцировать на основные позиции зенитные батареи Главной базы № 56 и № 76, а батарею № 80 оставить на прежнем месте.

Около 3.00 посты службы наблюдения и связи (СНиС) флота в Евпатории и на мысе Сарыч доложили, что слышат шум моторов самолетов. Через 5 минут доклады о том, что в западном направлении на удалении до 20 км слышен шум авиационных двигателей, поступили с наблюдательного поста зенитной батареи № 73 (юго-западнее мыса Херсонес) и поста СНиС у Херсонесского маяка. В 3.07 о приближении с пеленга 270 градусов неизвестного самолета доложил Константиновский пост СНиС.

Капитан 1-го ранга Дубровский Владимир Георгиевич служивший тогда помощником начальника штаба ОВРа вспоминал как все происходило на КП ОВР: «…вдруг зазвонил телефон с сигнального поста на Херсонесском маяке; я в это время находился в оперативной рубке. Щепаченко снял трубку и в недоумении произнес:

— Сигнальщик слышит шум моторов самолетов в воздухе! Идут с моря на Севастополь!

— А наши самолеты в воздухе есть? — быстро спросил Морозов.

— Ночных полетов не планировалось.

— Дайте-ка трубку! — и Морозов, выслушав повторный доклад сигнальщика, сейчас же стал звонить оперативному дежурному по штабу флота. Морозов сидел в своей излюбленной позе на столе и, прижав правым плечом одну телефонную трубку, а у левого уха держа вторую, пытался правой рукой зажечь папиросу.

— Это оперативный дежурный? — кричал он в трубку. — Идут самолеты с моря. Слышишь? Что вы, черти, самолеты выпустили для проверки, что ли?

Но, видимо, оперативному дежурному по штабу флота капитану 2 ранга Рыбалко уже было известно о приближении  к Севастополю неизвестных самолетов. Он ответил, что выясняет, чьи это самолеты. Наших в воздухе нет.

Это было в 3 часа 07 минут 22 июня...

Зазвонил телефон прямой связи с нашим сигнальным постом на Константиновском равелине. Щепаченко доложил Морозову, слегка запинаясь, что пост на равелине тоже слышит шум моторов самолетов. Это было уже совсем возле нас. Я выбежал из штаба на крыльцо. Белые лучи прожекторов резали, как ножницами, черное небо и вдруг, скрестившись в одной точке, осветили самолет. Серый, чужой, без опознавательных знаков, он шел, крадучись, на большой высоте.»

По приказу коменданта береговой обороны главной базы генерал-майора Моргунова комендантом Севастополя был дан сигнал «воздушной тревоги». В городе раздались тревожные гудки Морского завода и паровозов, одновременно сигнал передавался по радиотрансляционной сети.

Командующий флотом вице-адмирал Октябрьский связался по ВЧ-телефону с Генеральным штабом РККА в Москве и доложил о приближении самолетов к Севастополю. Маршал Г.К. Жуков тогда начальник Генштаба в своих мемуарах так об этом писал:

«Под утро 22 июня нарком С.К.Тимошенко, Н.Ф.Ватутин и я находились в кабинете наркома обороны.

В 3 часа 17 минут мне позвонил по ВЧ командующий Черноморским флотом адмирал Ф.С.Октябрьский и сообщил: «Система ВНОС флота докладывает о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолетов; флот находится в полной боевой готовности. Прошу указаний".

Я спросил адмирала:

— Ваше решение?

— Решение одно: встретить самолеты огнем противовоздушной обороны флота.

Переговорив с С.К. Тимошенко, я ответил Ф.С. Октябрьскому:

— Действуйте и доложите своему наркому.» Для уточнения. После письма адмирала И. Д. Елисеева в отдел печати ЦК КПСС в апреле 1970 г. о том, что налет на Севастополь начался в 3.07, в следующем издании мемуаров Г. К. Жукова было исправлено время налета с 3.17 на 3.07.

После того как наблюдатели доложили, что со стороны моря слышится шум моторов приближающихся самолетов, прожекторы–искатели, расположенные на берегу бухт - Стрелецкая, Омега, Камышёвая и в районе Херсонесского маяка начали поиск в морском секторе, и в 3.12 в их лучах на подходе примерно к бухте Омега появился двухмоторный самолет без опознавательных знаков, идущий на высоте около 500 м вдоль линии Инкерманских створных маяков. Первыми, кто высветил самолет, были прожектористы под командованием старшины Н.М. Романцева из взвода лейтенанта Г.А. Оленева.

По словам начальника штаба 61-го ЗАП полковник И.К. Семенова, в 3.13 из штаба ПВО ЧФ последовало распоряжение выключить прожекторные станции и прекратить наблюдение, ограничившись лишь прокладкой на планшете курса самолета, а начальник ПВО ЧФ И.С. Жилин утверждал, что не открытие огня объясняется тем, что зенитная батарея № 76, в зоне действия которой находился самолет, "не имела четкого приказа с КП полка".

Полковник Бондаренко Виталий Иванович, тогда лейтенант первого выпуска Отдела зенитной артиллерии Военно-морского училища береговой обороны им. ЛКСМУ направленный командиром взвода управления 76 зенитной батареи вспоминал: «Согласно «плановой таблице боя» базовой ЗА ПВО для открытия огня по самолетам требовалось разрешение (указание) Москвы.

Очевидно такого разрешения не было. Во всяком случае на батарею оно не поступило. Поэтому по первому идущему к Севастополю самолету батареи огня не открывали, хотя данные для стрельбы были готовы.»

Бывший командир 214-й зенитной батареи гвардии старший лейтенант Телегин вспоминал: «Последовало приказание открыть заградительный огонь, но вслед за этим приказанием поступило приказание не открывать огня, так как в это время в этом районе должен был пролететь У-2. В результате всей этой суматохи и неразберихи первый вражеский самолет не был обстрелян.»

Немецкий самолет в 3.15 сбросил две мины на внешнем рейде по пеленгу 315 на удалении трех миль, после чего сделал резкий разворот в море и скрылся в ночном мраке.

В разведывательной сводке Пограничных войск НКВД, время налета указано 3.20. Накануне войны в Севастополе дислоцировалась 23-я отдельная погранкомендатура. Пограничники охраняли побережье в этой зоне. В Балаклаве дислоцировался 2-й Черноморский отряд пограничных судов в составе двух дивизионов (8 катеров типа МО), которые попеременно патрулировали водную акваторию у Крымского полуострова. Видимо они по факту открытия огня зенитными средствами флота по вражеским самолетам и зафиксировать время налета авиации противника на Севастополь: «ЧЕРНОМОРСКИЙ ПОГРАНИЧНЫЙ ОКРУГ. 3.20. Противником совершен авианалет на гор.Севастополь. Имеются разрушения, убитые и раненые.» Так же время 3.20 налета стоит и в журнале боевых действий  9-го отдельного стрелкового корпуса который дислоцировался в Крыму: «22.6.41 3:20 Авиация противника/немецкая и румынская совершила налет на Главную Базу ЧФ Севастополь. Бомбардировкой разрушено и повреждено несколько гражданских домов. Имеются убитые и раненные до 168 человек из гражданского населения.

Данные Штаба пограничных войск НКВД и ЧФ.» Но при этом стоит учитывать «Разведывательная сводка № 1» была оформлена утром через несколько часов после налета на что указывают данные о разрушениях, убитых и раненых, да и запись из журнала боевых действий 9 ОСК так же была сделана много позднее.

Вторично прожекторы были включены в 3.15. В их свете было видно, как самолет сбросил на фарватер два предмета на парашютах (первоначально их приняли за парашютистов и даже послали за ними катера), развернулся над боновыми воротами Севастопольской бухты и скрылся в северо-западном направлении. Зенитная артиллерия главной базы молчала.

По поводу этого самолета в журнале боевых действий штаба Крымского участка ПВО в 3.25 была сделана следующая запись: «Один неизвестный самолет появился с моря, с Херсонесского маяка, на высоте 500 — 1000 м, был освещен зенитным прожектором и в момент освещения сбросил бомбу или мину на траверзе Северной бухты. Вышел на сушу и в районе Северной косы скрылся на север. ЗА огня не открывала. Командир 61-го ЗАП принял этот самолет за свой и опознал как У-2.»

В 3.20 от постов СНиС и ВНОС поступили новые доклады о приближении к Севастополю неизвестных самолетов.

Капитан второго ранга, Н. Т. Рыбалко, оперативный дежурный по штабу Черноморского флота, вспоминал: «Около трех часов ночи ко мне поступили донесения от постов службы наблюдения и связи и воздушного наблюдения, оповещения и связи, находившихся в районе Евпатории и мыса Сарыч, что они слышат шум моторов самолетов, идущих курсом на Севастополь. Тотчас же за этими докладами мне позвонил начальник ПВО флота полковник И. С. Жилин, получивший донесения службы ВНОС одновременно со мной, и спросил, как быть с открытием огня по неизвестным самолетам. Доложил И. Д. Елисееву. Тот потребовал доложить командующему. Позвонил по прямому телефону командующему флотом Ф. С. Октябрьскому, находившемуся через комнату от меня. Начальник штаба стоял рядом со мной и слышал не только мой доклад командующему флотом, но частично и его ответы.

Выслушав мой доклад о появлении неизвестных самолетов, командующий флотом спросил: «Есть ли наши самолеты в воздухе?» Отвечаю: «Наших самолетов в воз духе нет!» Затем повторяю вопрос: «Как быть с открытием огня?» После небольшой паузы командующий флотом ответил: «Действуйте по инструкции».»

Таким образом, командующий флотом так и не взял на себя ответственность отдать приказ об открытии огня. Хотя в дальнейшем он без зазрения совести приписал себе что именно он отдал приказ открыть огонь. Из стенограммы беседы с командующим Черноморским военно-морским флотом вице-адмиралом Октябрьским Филиппом Сергеевичем 7 марта 1943 г.: «Примерно, часа в 3 мне докладывают, что появился неизвестный самолет над базой. Докладывает командующий военно-воздушными силами генерал-майор РУСАКОВ. Я приказал открыть огонь, сбить самолет. Минут через пять он докладывает: командир - дежурный батареи отказывается открывать огонь, говорит, что это летает наш самолет. Я приказал арестовать этого командира и немедленно открыть огонь. Затем докладывают: появилось еще несколько самолетов над базой. Противник не рассчитывал, что мы-то будем готовы. Он думал, что мы находимся в нормальной мирной обстановке, город будет весь в огнях. Оказалось иначе. Он прилетел, не мог найти города, поэтому самолеты летают над городом, а бухты не видят.»

Оправдывая командующего, нарком Н.Г. Кузнецов в своих воспоминаниях писал: «Хочется пояснить, как было трудно принимать первые решения, означавшие переход от мирного времени к войне. Ведь дело касалось Севастополя — главной военно-морской базы Черноморского флота. Отдать здесь приказ об открытии огня всей системой ПВО по неизвестным еще в те минуты самолетам далеко не равнозначно открытию огня на какой-либо пограничной заставе, привыкшей ко всяким инцидентам. На командовании лежала большая ответственность: с одной стороны, не пропустить безнаказанно врага, а с другой — не вызвать нежелательного осложнения. Несколько позже, когда все флоты получили прямое разъяснение, что война началась, сомнения и колебания отпали.»

В дальнейшем в ряде книг действия командующего были представлены в наиболее выгодном свете, более того именно ему приписывали заслуги человека отдавшего приказ открыть огонь. Вот так в своих мемуарах отразил этот момент Николай Михайлович Кулаков, являвшийся тогда членом Военного Совета Черноморского флота: «Около трех часов ночи с постов наблюдения и связи в районе Евпатории и на мысе Сарыч донесли: слышен шум моторов неизвестных самолетов. Они летели над морем в направлении Севастополя. В 3.07 шум моторов услышали уже с поста на Константиновском равелине. В городе еще до этого проревели сирены воздушной тревоги. Вот-вот зенитчики должны были открыть огонь — приказ об этом начальнику ПВО флота полковнику И. С. Жилину был отдан начальником штаба флота контр-адмиралом И. Д. Елисеевым, как только стало ясно, что неизвестные самолеты приближаются к главной базе. 

В эти минуты командир одного из дивизионов зенитно-артиллерийского полка, прикрывавшего Севастополь, соединился по телефону с командующим флотом. Очень волнуясь, он сказал, что не сможет решиться открыть огонь: а вдруг самолеты наши и тогда ему придется отвечать за последствия.

Ф. С. Октябрьский потребовал прекратить неуместные рассуждения и выполнять приказ.

— В противном случае, — закончил командующий, — вы будете расстреляны за невыполнение боевого приказа.

Этот эпизод показывает, насколько трудно было некоторым нашим товарищам быстро «переключить себя» на войну, осознать до конца, что она уже стала реальностью; Но я упоминаю об этом случае также и потому, что в отдельных военно-исторических произведениях появлялись утверждения, будто какие-то колебания насчет того, следует ли открывать огонь, возникали у командующего Черноморским флотом. Как человек, находившийся рядом с ним, могу засвидетельствовать, что никаких колебаний и сомнений на этот счет у Ф. С. Октябрьского не было.»

Как бы там не было только в 3.22 начальник ПВО ЧФ смог объявить боевую готовность № 1 всем зенитным средствам, как на суше так и кораблям, находящимся в главной базе.

Тем временем зенитными прожекторами был обнаружен второй самолет, идущий на Севастополь. Нужно было что-то предпринимать. И тогда начальник штаба флота И. Д. Елисеев, приняв всю ответственность на себя, приказал оперативному дежурному передать начальнику ПВО приказ о немедленном открытии огня.

Н.Т. Рыбалко вспоминал: «Начальник штаба, слушавший мой разговор с командующим флотом, сказал: «Передайте приказание полковнику Жилину открыть огонь». Немедленно звоню полковнику Жилину, передаю приказание: "Открыть огонь". Полковник Жилин ответил: "Имейте в виду, что вы несете полную ответственность за это приказание. Я его записываю в журнал боевых действий". Повторяю приказ тов. Жилину и говорю: "Записывайте куда хотите, свою ответственность я понимаю, но открывайте огонь по самолетам". На этом разговор с ним окончился.»

Зенитная артиллерия главной базы открыла огонь в 3.30, когда второй неизвестный самолет вошел в зону огня зенитной артиллерии батареи 2-го дивизиона 61-го полка. Он находился над районом огневой позиции зенитной батареи № 73, а одной из первых открыла огонь батарея № 74 (лейтенант И.Г.Козовник), она дали три-четыре залпа. Это были первые выстрелы советской артиллерии в начавшейся войне на Черном море. За ней № 75 (лейтенант И.П.Фастовец), а потом их поддержали батареи № 73 (младший лейтенант Л.А.Кравченко), № 78 (лейтенант Зернов), № 56 (лейтенант Еременко).

Зенитная батарея № 74 (4 76,2-мм орудия обр. 1938 г.) находилась на своей запасной огневой позиции в районе нынешнего парка Победы и аквапарка. В 18.00 21 июня батарея заступила на боевое дежурство с одноминутной боевой готовностью. 22 июня в 1.35 с командного пункта дивизиона была передана боевая тревога батареям дивизиона и объявлена готовность № 1. Это означало, что всему личному составу нужно находиться у орудий и приборов, готовых к немедленному открытию огня. В 3.10 разведчик батареи № 74 Василий Дмитриев доложил, что в морском секторе слышен шум авиационных моторов. В 3.13 в лучах прожекторов оказался самолёт, идущий с моря на базу. С КП дивизиона поступила команда открыть огонь. Но в 3.13 прожекторы погасли и включились только в 3.15, в этот момент в луч прожектора попала мина на парашюте, сброшенная с самолёта, командир батареи Иван Григорьевич Козовник доложил на КП, что в лучах прожектора парашютист. В 3.22 обнаружен второй самолет. Дальномерщики Никулин и Гавриленко определили дальность около 6 км и высоту 1200 м, сообщили, что самолет — с чёрными крестами. Данные поступили на прибор управления зенитным огнём (ПУАЗО), командиру приборного отделения сержанту Виталию Ячменеву. Данные на ПУАЗО были выработаны и кнопка ревуна на баллистическом преобразователе, где находился заместитель командира огневого взвода Ходорко, была нажата по команде Козовника: «Огонь». Правда, в дневнике лейтенанта И.Г. Козовника записано, что это было в 3.14 утра.

Полковник в отставке Иван Григорьевич Козовник, который тогда командовал батареей № 74, вспоминал: «Было три часа ночи, когда мой разведчик доложил: «Слышу шум авиационных моторов!». Мы-то хорошо отличали по звуку свои самолеты – бомбардировщик или истребитель. А тут – прерывистый такой, звенящий гул – незнакомый.

В небе вспыхнули прожекторы. В один из лучей попал парашютист. Так случилось, что сначала увидели парашют, а только потом самолет. Я докладываю: «Наблюдаю парашютиста!» Понимаете, нам всем в первые минуты показалось, что то были парашютисты. Но затем выяснилось: на голубых парашютах немцы сбрасывали на рейд мины…

Первый самолет оказался вне зоны досягаемости зенитного огня. Сбросив свой смертоносный груз, он резко повернулся и ушёл в сторону моря. Видимо, как раз то, что этот пробный заход немецкого бомбардировщика не вызвал ответного огня, несколько притупило бдительность остальных летчиков. Вскоре вновь послышался шум моторов.

Вражеский самолет заходил со стороны мыса Херсонес. Прожектористы мгновенно поймали его, дальномерщик определил дистанцию до «Юнкерса».

Когда наводчик доложил «Есть совмещение!», я находился у второго орудия. Расчёты замерли в ожидании команды…

Сколько раз на учениях, бывало, случалось произносить это слово «Огонь!», но тут… Конечно, волновался, хотя до конца все равно не осознавал происходящее: что вот сейчас впервые в жизни буду стрелять не по учебной цели…

И я, как никогда громко, выкрикнул:

– Огонь!

Дали залп из четырех зениток. На какое-то мгновение показалось, что все снаряды прошли мимо. Но вдруг в перекрестье лучей…–… мы увидели облако дыма, чёрный крест, за которым потянулся коричнево-багровый след. И только тут до нас дошло, что самолёт сбит. Сбит!!! «Юнкерс» стремительно подал в море!».»

Попав под обстрел 1-го и 2-го дивизионов 61-го ЗАП, неизвестный самолет не изменил курса, сбросил два предмета на парашютах, после чего применил противозенитный маневр, развернулся и ушел в сторону моря. Одна из сброшенных им мин упала на сушу в районе хутора Кирьяки недалеко от КП 61 ЗАП и взорвалась, не причинив никому ущерба.

Первый секретарь Севастопольского горкома партии Б.А. Борисов вспоминал: «В начале четвертого часа ночи штаб ПВО флота сообщил: к городу приближаются самолеты противника.

Тревожные гудки Морского завода, хорошо знакомые каждому севастопольцу, оповестили о воздушной опасности, завыли сирены. Почти одновременно из репродукторов послышалось:

— Внимание! Внимание! Внимание! В главной базе объявлена воздушная тревога…

Учебные тревоги у нас проводились часто, поэтому каждый знал, что ему надо делать. Севастопольцы тщательно выполняли хорошо изученные правила поведения: где бы ни застал их условный сигнал, они быстро направлялись в команды МПВО, к которым были приписаны, укрывались в убежища, вооружившись щипцами и лопатами, занимали посты на крышах, становились на дежурство у подъездов домов.

Немедленно соединившись с Симферополем, я сообщил секретарю обкома партии о событиях в городе и вышел на балкон.

Широкий вид открывался на Южную и Северную бухты, на Корабельную сторону и Морской завод. Было еще темно, но уже брезжил рассвет. Город и корабли замаскированы хорошо: ни одной световой точки. Если даже вражеские самолеты и прорвутся на базу, вряд ли они смогут вести прицельную бомбардировку.

Стрельба зенитных орудий быстро нарастала и наконец превратилась в настоящую канонаду. Десятки прожекторов обшаривали небо, словно обыскивали обрывки перистых облаков, и, прочертив светлую дугу, уходили за горизонт.

Далеко в стороне лучи нескольких прожекторов скрестились и медленно продвигались по направлению к городу. В месте скрещения лучей — крошечный светлый крестик: пойман вражеский самолет. Лучи прожекторов медленно влекли его по темной глади поднебесья, чтобы подставить под трассирующие пули и снаряды.

От залпов корабельных орудий сотрясалось здание. Высоко в небе рвались снаряды. Со свистом летели на землю осколки. Звенели и сыпались стекла.

Непрерывно звонили товарищи. До некоторых не сразу дошло, что тревога не учебная. Спрашивают: «Почему такая стрельба?» Разъясняем, что это не учение, а налет вражеских самолетов. Указания МПВО выполнялись быстро и четко, но никому не хотелось верить, что началась война…

Позвонили от начальника гарнизона. Противник сбросил на город несколько парашютистов. Необходимо дать указание штабу МПВО и милиции, чтобы усилили охрану предприятий, меры со стороны военного командования принимаются.

Сильный взрыв потряс здание горкома. Посыпались стекла, обвалилась штукатурка, упала люстра. Уж не угодила ли вражеская бомба? Но из штаба МПВО позвонил Кулибаба: в Северной бухте, у Приморского бульвара, взорвалась мина, спущенная на парашюте. А от здания горкома до места взрыва не менее трехсот метров.

Не успел я положить трубку — второй взрыв. На этот раз на перекрестке улиц Щербака и Подгорной. Туда немедленно направили санитарную и аварийно-восстановительную команды, отряд милиции.

Опять звонок. Из Симферопольского и Евпаторийского горкомов запрашивают: что делается в Севастополе? Что означают эти непрестанно рыщущие по небу лучи прожекторов, доносящаяся стрельба и зарево над городом?..»

Корабли отражают налет.

К открытию огня средствами ПВО базы пор вражеским самолетам присоединились и многие экипажи надводных и подводных кораблей, хотя и не все. Так линкор «Парижская коммуна» огонь по самолетам не открывала, как видимо и крейсер «Красный Кавказ» что следует из воспоминаний его командира.

Приказ открыть огонь по самолетам командиры кораблей в основном принимали сами, хотя корабли бригады крейсеров получили добро на это от своего командира. Адмирал Флота Советского Союза Сергей Георгиевич Горшков тогда командир бригады крейсеров ЧФ вспоминал: «В 3 часа 15 минут над рейдом послышался гул авиационных моторов. На Константиновском мысу замерцали огоньки выстрелов зениток. Я приказал всем кораблям бригады открыть огонь по самолетам, освещаемым береговыми прожекторами. Гулко, часто, словно стремясь обогнать друг друга, ударили зенитные орудия. Огонь плотный: гирлянды разрывов встали на пути врага.

Звонит командующий флотом: - Кто разрешил стрелять?

Немного помолчав, отвечаю:

- Приказал я.

Секундная пауза. Потом короткая фраза:

- Ну и молодец!

Самолеты исчезли. Смолкли пушки. Обшарив пустое небо, погасли прожектора. Начался разбор проведенной стрельбы.»

При этом корабли которые открыли огонь по самолетам стреляли только из орудий среднего калибра. Военком крейсера «Червона Украина» Валериан Андреевич Мартынов в своей книге по этому поводу приводит слова командира корабля Н.Е. Басистого: «Приказано вести огонь из малокалиберных зениток по самолетам, появляющимся в непосредственной близости от корабля, из 100-мм установок пока огня приказано не открывать.»

Адмирал Н.Е. Басистый командовавший тогда крейсером «Червона Украина» вспоминал: «Один из самолетов летит над рейдом. Крейсер вздрагивает от выстрелов — наши зенитные пушки бьют боевыми снарядами. Потом стрельба смолкает, гаснут лучи прожекторов. На рейде и в Севастополе устанавливается тишина.

Судя по всему, внезапный воздушный налет не имел успеха. Корабли на месте, корабли целы. Мы еще не знаем, кто враг. Но он показал свое лицо — лицо подлого убийцы, нападающего коварно в темную ночь.

Вызываю на мостик то одного, то другого офицера.

— Как прошла стрельба? — спрашиваю командира зенитного дивизиона старшего лейтенанта Воловика.

— Хорошо, без пропусков, — отвечает тот. — Замечаний по работе личного состава нет.

— Проведите разбор. Не исключено повторение воздушного налета. Предупредите зенитчиков о бдительности, о высокой боевой готовности.

Командир БЧ-5 военинженер 2 ранга Трифонов доложил, что все его подчиненные правильно действовали по тревоге, котлы и машины в полном порядке. Обсуждаем с ним все, что касается живучести корабля. Теперь опасности не условные, а реальные, надо к ним быть готовыми.»

Эсминцы тоже внесли свою лепту в отражение налета. 76-мм орудия эсминца «Смышленный» произвели несколько залпов по самолетам. От него не отставал и «Сообразительный» Контр-адмирал Ворков Сергей Степанович, командовавший тогда эсминцем «Сообразительный» вспоминал: «Половина третьего... Личному составу выдали противогазы. Готовимся к выходу в море. Дым застилал всю Южную бухту — корабли поднимали пары. Ветер заметно усилился. Он разорвал облака и снова в просветах засверкали звезды.

Три часа пятнадцать минут... Лучи прожекторов вырвали из темноты самолет, еще один... Загремели залпы береговых батарей и корабельной артиллерии, вокруг самолетов замигали вспышки разрывов.

«Что это, война?» — подумалось мне. Как будто в ответ, где-то в городе раздались взрывы. Вспыхнули два очага пожаров. В сторону моря низкие щупальцы прожекторных лучей провожают дымящийся самолет. Но в это время и над нами слышится гул авиамотора. Приказываю артиллеристам открыть огонь.

— Зенитная батарея!.. По самолету... Огонь! — командует лейтенант В. П. Мазуркевич.

Слева от меня резко затрещал пулемет Ивана Курбыко. Он стреляет небольшими очередями, следя за склоняющимся к горизонту самолетом, и совсем не замечает, как перебил радиоантенну, натянутую между мачтами корабля. На зенитном мостике ухают 76-мм орудия Валентина Старикова, Александра Данильченко. А внизу резко бьет сорокапятимиллиметровка старшины 2-й статьи Виктора Тарасова. Артиллерия задействована...

Обращаюсь к помощнику:

— Запишите в вахтенный журнал все события этой ночи.» (Ворков С. С. «Мили мужества.» — К.: Политиздат Украины, 1987 г. стр9-10)

Огонь по вражеским самолетам вели и корабли ОВР, капитан 1 ранга в отставке Владимир Михайлович Гернгросс в годы войны командовавший тральщиком «Щит» вспоминал: «…на борт «Щита» поднимается командир дивизиона капитан-лейтенант Алексей Петрович Иванов. Он берет в руки мегафон и приказывает: тральщикам рассредоточиться в Стрелецкой бухте. Корабли занимают заранее определенные места. Но наш тральщик, несущий на мачте брейд-вымпел, остается у причала.

С тревогой посматриваю в небо. Лучи прожекторов береговой обороны по-прежнему лихорадочно пронизывают ночную темень. Но вот они замирают в одной точке. Вскидываю к глазам бинокль. Цель разглядеть трудно, но вокруг нее уже вспыхивают огоньки разрывов. Замечаю, что самолет ложится на курс, ведущий к рейду Севастополя — главной базы флота. Через минуту-другую прожектористы ловят в лучи еще два самолета. Огонь береговых батарей и кораблей эскадры усиливается — залпы зениток сливаются в сплошной гул.

Сомнений нет — в небе враг. Поступает приказание командира Охраны водного района главной базы флота контр-адмирала В. Г. Фадеева:

— Тральщикам открыть огонь по самолетам!

Заговорили зенитки рассредоточившихся по всей бухте кораблей. Вокруг самолетов — сплошные вспышки разрывов. Определить, которые из них от снарядов «Щита», практически невозможно. Поэтому централизованно управлять огнем нельзя. Командир минно-артиллерийской боевой части лейтенант И. Ф. Бережной указывает цели, а командир орудия старший краснофлотец Михаил Данько корректирует стрельбу зенитки по пронизывающим ночное небо трассирующим снарядам. А цели видны хорошо: прожектористы держат их цепко. Один самолет падает в море. Вскоре и второй со шлейфом рыжего пламени скрывается за ночным горизонтом. Со стороны города доносится гул сильных взрывов.

Но вот налет закончился, и наступила тишина. Лишь слышался звон латунных гильз, которые теперь убирались комендорами с палуб кораблей.»

Капитан 1 ранга в отставке А.М. Ратнер, в то время командир тральщика «Трал» вспоминал: «В конце третьего часа 22 июня меня разбудил свисток переговорной трубы и тут же в каюту вбежал рассыльный: «Товарищ командир, вахтенный офицер просит срочно на мостик!» Уже поднимаясь по трапу, я обратил внимание на небо, которое «обшаривали» лучи береговых прожекторов в разных направлениях, словно кого-то искали. Периодически прожектора выключались и наступала мгновенная темнота, усиленная полным затемнением на кораблях и на берегу …

Тральщик, хотя и закончил приемку воды, продолжал стоять у борта мз «Н. Островский», и мы с командиром минзага Трофимовым, далеко не молодым человеком, обменивались происходящими событиями, теряясь в догадках. Мы, командиры, ничего не понимали! Никакого указания о повышении готовности ОД ОВРа не передавал, была обычная БГ № 3.

Прожектора продолжали поиск. Но вот, на исходе третьего часа, в лучах прожекторов мы увидели несколько самолетов, летящих в восточном направлении, и очень скоро послышалась стрельба. По вспышкам было видно – огонь открыли береговые зенитные батареи, а по разрывам стало очевидно – огонь ведется именно по этим, обнаруженным самолетам.

Но и в этот момент никто не знал, что происходит. Мы сходились в мнениях, что это не что иное, как непредвиденная, внеплановая вводная для проверки ПВО ГБ ЧФ, а о том, что это могут быть самолеты Германии, и речи быть не могло!

Когда самолеты подошли к траверзу Стрелецкой бухты, от них начали отделяться темные предметы, вслед за тем у них появились раскрывшиеся парашюты. Мы поняли, что это десант, восхищаясь этим зрелищем. Зрелище было очень красивым, повторяю – именно ЗРЕЛИЩЕ, ибо наша уверенность, что это тоже проверка, но уже не ПВО, а ПДО, ничем и никем не была поколеблена. Так мы «любовались» воздушным десантом, а через несколько минут по УКВ было получено приказание – «КОРАБЛЯМ ОТКРЫТЬ ОГОНЬ ПО САМОЛЕТАМ ПРОТИВНИКА ФАКТИЧЕСКИ!»

Около 03.15 была объявлена боевая тревога и корабль открыл прицельный огонь по самолетам из 45-мм орудия и пулеметов ДШК. Все корабли в бухте вели огонь.»

От надводников не отставали и подводники. Николай Павлович Белоруков вспоминал : «Внезапно, в четверть четвертого, могучие лучи прожекторов разрезали безоблачное звездное небо и закачались маятниками, ощупывая небосвод, по которому, нарастая с каждой секундой, разливался монотонный гул. Наконец со стороны моря появилась устрашающая армада низко летящих самолетов. Их бескрайние вороньи ряды поочередно проносились вдоль Северной бухты. Батареи береговой зенитной артиллерии и корабли эскадры открыли по ним ураганный огонь и смешали боевой порядок. У Приморского бульвара раздался оглушительный взрыв. Еще один взрыв прогремел где-то в городе. Мрачные силуэты неизвестных еще бомбардировщиков то вспыхивали в лучах прожекторов, то пропадали в пустоте неба, потом их снова схватывали прожектора и вели до конца Северной бухты.

Когда нам приказали открыть артиллерийский огонь, расчет 100-миллиметрового орудия (командир орудия Иван Шепель, первый наводчик Федор Мамцев, второй наводчик Андрей Беспалый, заряжающий Семен Гунин, подносчик патронов Григорий Федорченко), несмотря на то что во время боевой подготовки зенитные стрельбы мы не отрабатывали, действовал слаженно и уверенно — пропусков не было.

Наш минер, лейтенант Василий Георгиевич Короходкин, управлял артиллерийским огнем с крыши мостика подводной лодки. Когда грохот пушек соседних подводных лодок заглушал его команды, он повторял их быстрыми жестами. Небо продолжали бороздить лучи прожекторов, всюду скользили нити трассирующих пуль, вспыхивали разрывы зенитных снарядов.

В конце концов было сбито несколько самолетов. Мы отчетливо видели, как один из самолетов упал в море в районе Константиновского равелина. Рядрм с лучами прожекторов просматривались темные купола парашютов, казалось, высаживается воздушный десант. Когда в небе над бухтой не осталось ни одного самолета, затих и грохот орудийных выстрелов. Поступила команда отбоя.

Вся палуба подводной лодки была усыпана стреляными гильзами. Когда я спустился с мостика, чтобы подойти к матросам артиллерийского расчета, они мелодично зазвенели у меня под ногами. Мои артиллеристы не сразу заметили меня: с напряжением и тревогой они продолжали вглядываться в небо, ждали следующего налета. На этот раз его не последовало...

Первый налет вражеской авиации на Севастополь продолжался около 30 минут.

Вся команда была взбудоражена и ошеломлена произошедшим. Никто не мог поверить, что это был первый настоящий бой с врагом.».

Но ясности что происходит, у многих не было. Капитан 1 ранга в отставке Рогачевский Георгий Алексеевич  тогда мичман, командир «ТКА-42» 2-го дивизиона 1-й бригады торпедных катеров вспоминал: «По радио раздается голос оперативного:

— Самолеты противника! Не стрелять!

И действительно — в районе Херсонесского мыса, Казачей и Камышовой бухт в ночном небе шарят лучи прожекторов. На ученьях — картина обычная.

И вдруг по радио раздается крик начальника штаба бригады:

— Самолеты противника! Стрелять фактически!

Смотрим: действительно прожекторы поймали самолет, летящий курсом на нас вдоль береговой черты, и ведут его к нам подключившиеся другие прожектора. Показались еще самолеты. И началась такая пальба — кошмар! Вдруг один из самолетов начал резкое снижение. В лучах прожекторов было видно, как он задымил и пошел в сторону моря.

— Видимо, этот волновой самолет — мишень, — говорю приятелю, — здорово его сшибли.

Прожекторы продолжали делать свое дело — вели еще несколько самолетов. Вдруг из них начали спускаться парашюты. А пальба продолжается.

— Их же расстреляют! — закричал мой приятель.

— А может, это манекены, — высказал я догадку.

— Наверное, — согласился он. — Не станут же по живым людям на учении стрелять!

Наш разговор прервали два оглушительных взрыва. Посыпались окна штабного здания.

— Вот это да! — воскликнул приятель и мы рванули в штаб. Там тоже обстановка неясная, но каждый четко выполняет свои обязанности, предписанные в таких условиях. Мы быстро сменили кодировку карт и вышли на улицу.

Все та же звездная ночь. На востоке светлеет. Тишина. Но отбоя боевой тревоге нет. Все на катерах. Командиры стоят группой. Обсуждаются события ночи. Кто-то из добиравшихся из противоположного конца города — в центре внимания.

— Когда я бежал по Греческой улице, — говорит он, — видел, как четыре дома словно корова языком слизала.

— Да ты что?!

— Точно. Сам видел.

— А люди?! — спрашивает кто-то.

— А что люди...

— Ну и влетит кому-то за такие дикости! 

Поступило приказание: «Личному составу завтракать, оставить у пулеметов дежурных». Наскоро, без аппетита поев, снова собрались и опять разговоры. Пришла свежая новость:

— На Приморском бульваре взорвалась бомба!

Ничего себе — в центре города!

Все прояснилось в полдень.»

Хотя позднее видимо пытаясь сгладить имевшееся непонимание, Зонин Сергей Александрович в книге «Верность океану» посвященной адмиралу Льву Анатольевичу Владимирскому тогда командовавшему эскадрой, отметил, что последний сразу понял, что это была попытка заблокировать эскадру минами: «Около трех часов ночи заревел гудок Морского завода, на рейдовом посту подняли сигнал воздушной тревоги. Вскоре Владимирский с мостика увидел в лучах прожектора самолеты. Они шли на малой высоте со стороны моря. Грянули залпы зенитных батарей на берегу и на кораблях, но самолеты приближались, вот они уже над Севастопольской бухтой. «Десант!» — крикнул кто-то рядом, увидев парашюты. Командующий эскадрой оглянулся: «Спокойней, товарищи!» Нет, это не был десант, к отражению которого главная база флота готовилась. Владимирский сразу же понял: враг действует так же, как год назад в Суэцком канале. На парашютах магнитные мины! Гитлеровцы пытаются запереть флот в Севастополе.»

Первые жертвы войны.

В 3.45 со стороны мыса Фиолент появился третий самолет, шедший в направлении Братского кладбища на Северной стороне Севастополя. Попав под огонь зенитных батарей - № 55 3-го дивизиона, № 80 и № 78 1-го дивизиона 61-го ЗАП и зенитной артиллерии стоявших в бухтах кораблей, он сбросил две мины, развернулся и со снижением стал уходить на юго-запад. Первая из сброшенных самолетом мин упала в 3.48 во двор жилого дома на улице Подгорная и взорвалась, убив 21 и ранив 136 человек из числа гражданского населения. Вторая мина взорвалась в 3.52 на мелководье у набережной Приморского бульвара в районе Памятника затопленным кораблям.

Николай Георгиевич Несило которому тогда было 16 лет и который жил на улице Подгорной, в доме № 34 вспоминал: «Один из самолетов свою мину до бухты не донес. Она упала на Подгорную, во двор, где жила тетя Варя Соколова (она, кстати, была начальником группы самозащиты). В предрассветной мгле люди приняли мину за человека и поспешили к месту падения. Не успели открыть калитку во двор, как прогремел взрыв. Первой бежала племянница Соколовой, Леночка Каретникова. Взрывной волной девочку разорвало на части... Помню, нашли ее ножку... Второй была тетя Варя — ее тоже убило. Затем бежала моя мама (она была командиром пожарного звена). Ее отбросило метров на 30, контузило. Но я сам этого не видел, так как был на балконе нашего углового дома. Дом пострадал от взрыва. Когда я выбрался из-под развалин, то увидел бегущую, обезумевшую от боли Элю (Валерию Ивановну). Лицо ее было залито кровью. Потом многих раненых увезли в больницу.»

Ему вторит Таисия Тихоновна Минакова, которая тогда потеряла сестру Анну Годуадзе: «Той ночью, неоднократно объявляли по радио: «Большой сбор», «Внимание». Репродуктор висел в моей комнате, я встала и выключила. Потом слышу, отец говорит маме: «Посмотри, как красиво летит самолет. Вот парашютист прыгнул...» Мне тоже захотелось посмотреть. Но это было какое-то мгновение. Взрыв! У нас вырвало ставни и вылетели рамы со стеклами. Отца ранило. Потом мы вышли на улицу, люди возмущались, что такие учения, ведь многие пострадали от осколков стекол и отправились в поликлинику.

Когда мы стали подходить к месту взрыва, к улице Подгорной, загорелись провода. Мне стало страшно. На месте Аниного дома мы увидели нагромождение камней, а на опорной стене — кусок парашюта. От здания остался только один угол. Там-то и спряталась хозяйка, осталась жива, а сын ее Жора залез под кровать.

Потом приехали «скорые». Люди откапывали завалы. Когда обнаружили Анину семью, оказалось, что все четверо были мертвы. Не могу без слез вспоминать. И все думаю: за что пострадал Виталик, ведь ему было всего 9 месяцев.

На другой день их хоронили. Все уже знали, что началась война. Ребенка положили в гроб вместе с мамой. Похоронную процессию не разрешили, чтобы не было скопления людей и новых жертв. Мы не шли за машиной, а почти бежали, так как объявлялась воздушная тревога.»

Как только рассвело член Военного Совета Черноморского флота Н.М. Кулаков вместе с капитаном 1 ранга А. П. Александровым — командиром Новороссийской военно-морской базы, прибывшим в Севастополь на разбор учения, объехали места в городе, где произошли взрывы. Там уже работали команды МПВО и моряки разбирая завалы. Собравшимся людям Николай Михайлович Кулаков сказал «что черноморцы постараются не подпускать налетчиков к Севастополю и сумеют отомстить за сегодняшние жертвы.»

Список первых погибших в войне:

1. Белова Александра Перфильева, 61 год, пенсионерка, ул. Подгорная, 34.

2. Соколова Варвара Григорьевна, 46 лет, дочь Беловой А.П. Старшая группы МПВО улицы, ул. Подгорная, 34.

3. Коретникова (Каретнткова) Елена Сергеевна, 13 лет, ученица школы № 22, внучка Беловой А.П., ул. Подгорная, 34.

4. Годуадзе Борис Дмитриевич, 31 год, грузин, шофер Севморзавода, ул. Подгорная, 32.

5. Годуадзе (Найда) Анна Федоровна, 24 года, русская, жена Годуадзе Б.Д., мастер цеха № 1 Севморзавода, ул. Подгорная, 32.

6. Годуадзе Виталий Борисович, 9 месяцев, сын Годуадзе Б.Д. и Годуадзе А.Ф., ул. Подгорная, 32.

7. Бабаев Абрам Иосифович, 35 лет, караим, бухгалтер Военфлотторга, ул. Подгорная, 34.

8. Бабаева Августа Васильевна, 42 года, жена Бабаева А.И., бухгалтер Военторга, ул. Подгорная, 34.

9. Бабаев Вадик, 3 года, сын Бабаева А.И. и Бабаевой А.В., ул. Подгорная, 34.

10. Мангупли Иосиф Исаакович, 52 года, крымчак, продавец скупочного пункта, ул. Подгорная, 34-а.

11. Мангупли Сафра Анисимовна, 47 лет, крымчанка, продавец, ул. Подгорная, 34-а.

12. Уханова-Попова Наталья Алексеевна, 33 года, пенсионерка-инвалид, ул. Греческая, 5.

13. Полянская (Сапкп) Ольга Васильевна, 21 год, ул. Подгорная, 34.

14. Ковригина Прасковья Алексеевна, 61 год, иждивенка рыбака колхоза “Рыбацкая коммуна”, Матросский переулок, 24.

15. Макух Мария Иосифовна, 60 лет, пенсионерка, ул. Подгорная, 34.

16. Панелоти Стефан Георгиевич, 47 лет, грек, парикмахер Баннотреста, Матросский переулок, 24.

17. Демин Федор Ефимович, 55 лет, заведующий Севгорторгом, ул. Подгорная, 34.

18. Помазан Мария Прокофьевна, 72 года, пенсионерка, ул. Подгорная, 34.

19. Неизвестная неопознанная женщина, извлечена из-под развалин дома на ул. Подгорная, 34.

20. Неизвестная неопознанная женщина, извлечена из-под развалин дома на ул. Подгорная, 34.

21. Неизвестный неопознанный мужчина, извлечен из-под развалин, без документов.

Около 4.10 над главной базой появился последний четвертый самолет. Он был обстрелян 55, 357 и 359-й зенитными батареями и, по данным исторического журнала штаба ЧФ, был сбит в 4.12 над огневой позицией 359-й батареи (лейтенант И.Е.Котов) и упал в море в районе Северной косы. Сброшенные самолетом две мины упали: первая — на пустыре за Мехстройзаводом № 54, вторая — на мелководье в районе береговой батареи № 13, с которой доложили, что сброшен парашютист и он плывет к берегу (эта мина через некоторое время взорвалась). Во многих материалов из-за ошибки в материале «Хроника Великой Отечественной войны Советского Союза на Черноморском театре. Выпуск 1. С 21 июня по 31 декабря 1941 г.» издания 1945 г. так и идет ошибочная информация, что батарея № 59 (железнодорожная) сбила самолет противника «В 4 ч. 12 м. оперативный дежурный штаба ЧФ получил сообщение с батареи № 59, что сбит самолет противника.», хотя это была 359 батарея.

Зенитная артиллерия главной базы в эту ночь произвела 2150 выстрелов. Как сказал командующий флотом начальнику ПВО: «Тов. Жилин! Отражали налеты хорошо, огня много, но чувствовалась нервозность. Вам надо поехать по батареям, поднять дух личного состава.»

Десантобоязнь.

Сброшенные немецкими самолетами мины спускались на парашютах и были освещены зенитными прожекторами. Увидев их, многие подумали, что противник выбросил воздушный десант. С 3.15 и до 3.50 множество донесений о парашютистах поступило на командный пункт флота от постов СНиС, в темноте принять мины за солдат было немудрено.

Возглавлявший тогда береговую оборону Главной базы П.А. Моргунов вспоминал: «Было видно, что самолеты сбрасывают что-то на парашютах. Вскоре стали поступать донесения от многих частей и постов о том, что это парашютисты. Учитывая, что гитлеровцы на Западном фронте часто выбрасывали диверсионные группы и отдельных разведчиков, командующий флотом приказал немедленно принять необходимые меры. Начальник гарнизона доложил, что все объекты, военные и гражданские, тщательно охраняются, введено усиленное патрулирование по городу, все входы в город закрыты заставами и дозорами. Сообщалось, что с рассветом будут прочесаны и обследованы все районы, куда мог проникнуть враг. Командующий одобрил эти мероприятия.»

В рассказе капитана 1-го ранга И. Панова «Адмирал Филипп Октябрьский» опубликованного в книге «Полководцы и военачальники Великой Отечественной.» 1979 г. он так объяснил случившееся: «— Вслед за бомбами, Николай Михайлович, могут посыпаться парашютисты, — озабоченно заметил Октябрьский. — Вспомни, два месяца назад немцы за одни сутки овладели Критом. Высадили внезапно большой десант с воздуха — и остров в их руках.

— Пожалуй, для большого десанта сейчас маловато самолетов в небе, Филипп Сергеевич, — сказал Кулаков.

— Сейчас — да, а завтра? Надо насторожить насчет десантов наши штабы. — В первые недели войны беспокойство по поводу вражеских воздушных десантов владело многими нашими командирами. Думал об этой опасности и Октябрьский.»

О том, что происходило в это время в штабе флота, Н.Т. Рыбалко вспоминал: «Продолжалась стрельба зенитной артиллерии, светили прожекторы, а наблюдательные посты докладывали о сбрасывании самолетами "парашютистов". Взрывов бомб пока не было слышно. Начальник разведки Д.Б. Намгаладзе, поспешно оценив обстановку, сделал вывод и доложил его находившемуся тут же И.Д. Елисееву и О.С. Жуковскому: "Это немцы-парашютисты хотят захватить штаб флота". И.Д. Елисеев срочно вызвал начальника общего отдела штаба полковника Ю.Г. Раева и приказал ему немедленно организовать оборону штаба флота. Раев ответил, что он не имеет бойцов. Тогда начальник штаба распорядился использовать для этого временно работников штаба РТ флагманских специалистов флота. Мне же было приказано вызвать роту краснофлотцев из Учебного отряда для обороны штаба флота. Не помню теперь почему, но рота эта к штабу так и не прибыла. Кажется, с выяснением обстановки вызов ее был отменен.

Выполняя приказание И. Д. Елисеева, полковник Раев организовал из флагманских специалистов флота отделение для охраны здания штаба. Функции командира отделения выполнял флагманский инженер-механик флота инженер-капитан 2 ранга Б.Я. Красиков; остальные флагманские специалисты флота выполняли функции бойцов отделения. Таким образом, отсутствие заранее подготовленной охраны штаба флота вынудило отвлечь от своих обязанностей опытных специалистов флота.»

Бывший тогда комендантом г. Севастополя майор Старушкин Андрей Парамонович в ходе беседы с ним в г. Поти 13 марта 1943 г. рассказывал: «Прибыл я в штаб. Только прибыл туда, была объявлена воздушная тревога. Сразу был выключен свет. Вдруг для нас что-то непонятное: самолеты, открылась с некоторых батарей стрельба. Генерал-майор нам передал, что высадка парашютистов. Начальник гарнизона приказывает мне немедленно поймать их. Я с помощником на машине отправляюсь ловить парашютистов. Только доезжаю до базара, как меня ахнет. У меня была машина малолитражка. Она шла вперед, а потом в воздухе перевернулась - назад. Оказывается, парашютисты не те.

Приезжаю в управление. Уже мины брошены были, началась паника в городе. Я - немедленно в свое управление. Направил людей по городу, чтобы не создавалось паники. Правда, личный состав у меня был отработан. Все выехали. А тут - кто что: крик, плач невероятный. Вдруг телефон звонит:

- Товарищ комендант города, в районе Байдар высажен парашютный десант.

Я докладываю полковнику МОРГУНОВУ, что высажен десант. Он говорит:

- Немедленно выбросить туда боевой взвод.

Я выбросил боевой взвод. Опять звонят.

- Комендант города у телефона.

- В районе Мекензиевых гор высажен десант.

Опять телефон: в районе Албет высажен парашютный десант. Даю приказание, направляются туда две машины. Вдруг звонок, опять в районе Бахчисарая высажен парашютный десант.

Стали поднимать все части согласно мобплана. Уже дело шло к утру. Рассветало. Началась паника в городе, с испуга кто уходит из Севастополя, кто что. Население начало ловить друг друга. Особенно подозрительными казались физкультурники, одетые в форму, в ковбойки.

Их ловили. Не поймешь, что получилось.

Вечером сижу у телефона в кабинете. Приехали с Мекензиевых гор, никаких, говорят, нет парашютистов, и никто ничего не знает.»

Капитан 1-го ранга Дубровский Владимир Георгиевич служивший тогда помощником начальника штаба ОВРа вспоминал: «Самолет был уже не один, их насчитали около десяти. Первый отвернул с курса, и тотчас от него среди разрывов снарядов отделились два серых комочка, раскрылись парашюты и стали медленно падать.

«Пушки стреляли боевыми снарядами, самолет сбросил парашютный десант. Война!» — мгновенно пронеслось в голове.

А парашютисты опускались прямо в море, где-то на внешнем рейде. Теперь их в воздухе было уже много.

В темноте слышу разговор:

— Парашютисты спускаются на Северную сторону!

— Нет, это левее, — утверждает чей-то спокойный голос, — видишь, они падают прямо в море! — В открытую дверь слышно, как дежурный офицер Щепаченко передает по телефону приказание контр-адмирала: «Дежурным катерам-охотникам лейтенанта Глухова выйти в море и захватить парашютистов».

На крыльцо вышел Морозов, увидав меня, сказал:

— Комфлота приказал открыть огонь по неизвестным самолетам. А дежурным катерам немедленно выйти и захватить парашютистов. Добеги до стоянки катеров и проверь!

Я бросился бегом к пирсам, и тотчас где-то в степи, в стороне Херсонеса, раздался сильный взрыв, и яркое оранжевое пламя раструбом врезалось в темноту ночи. Я видел оранжевый взрыв как во сне, как в какой-то замедленной киносъемке; он потряс меня. Испугался ли я  в тот миг? Не знаю, но этот первый взрыв я запомнил на всю жизнь, хотя во время войны и особенно в дни третьего наступления фашистов приходилось видеть несравненно более страшные картины. Через несколько минут еще два сильных взрыва прогремели в Севастополе.

В грохоте зенитной стрельбы и тяжких взрывов незаметно кончилась ночь. Стрельба прекратилась, в небе не было ни вражеских самолетов, ни парашютистов. В воздухе спокойно барражировали наши истребители.

Возвратившиеся с моря командир дежурного звена Глухов и командиры катеров-охотников доложили, что в воду упали не парашютисты, а большие черные бомбы. Позже выяснилось, что фашистские самолеты сбросили не бомбы, а магнитные мины с целью заблокировать Черноморский флот в его главной базе, не дать возможности кораблям выйти в море.»

При этом надо понимать, что это было реакцией на неоднократные заявления о ожидаемом десанте противника, особенно после успешно состоявшейся с 20 по 31 мая 1941 г. германской десантной операции “Меркурий” по захвату Крита. И такая нервная реакция была не только в Севастополе.

Из журнала записи боевых действий: «22 июня 1941 г. 22 час.

По телефону из Симферополя.

По донесению 26-го погранотряда, в 13-00 в районе Татарка, юго-западнее Одессы, высадился десант около 100 человек. В 13-30 в районе Спартаковки – десант, численность не установлена.» Естественно никакого десанта там не было, а были только голословные заявления.

Авиация флота.

В 4.13 над Севастополем был установлен воздушный барраж истребительной авиации.

Еще в 3.13 весь 32 истребительный авиационный полк (ИАП) доложил о переходе в готовность № 1. А в 3.42 командиру 62-й истребительной авиабригады ПВО ЧФ (62-й ИАБ) было приказано поднять в воздух звено истребителей для патрулирования над аэродромом Бельбек на высоте 2000 м. Через пять минут звено истребителей поднялось в воздух. Это были пилоты истребителей И-16 5-й эскадрильи 32 истребительного авиационного полка (ИАП) капитан И.С.Любимов и старший лейтенант И.И.Сапрыкин.

Задержка в применении истребительной авиации была вызвана тем, что экипажи отдыхали после учений. Бывший начальник ПВО ЧФ И.С. Жилин вспоминал: «Части истребительной авиации в отражении первого внезапного ночного налета участия не приняли, так как в дежурных звеньях отсутствовали летчики-ночники, т.е. летчики, подготовленные к действиям в ночных условиях. В частях они были, но после флотских маневров им был предоставлен отдых. Поэтому дежурное звено было поднято в воздух с рассветом в 03 ч. 47 минут.»

В 4.08 было поднято еще два звена истребителей. Как вспоминал Денисов Константин Дмитриевич - генерал-майор, Герой Советского Союза, а тогда старший лейтенант, заместитель командира 1-й эскадрильи 8-го ИАП: «В ночь на 22 июня, сменившись с боевого дежурства, разморенный, выжатый как лимон (и это при полном-то бездействии!) добрел до палатки и, едва расстегнув комбинезон, свалился на кровать. Казалось, только закрыл глаза, как грозное «Тревога!» подняло меня с постели. Через считанные минуты оказался на самолетной стоянке. Здесь уже были комэск и комиссар эскадрильи старший политрук В. М. Моралин. Вскоре собрался и весь личный состав.

— Первому и второму звеньям, - приказал Демченко, - во главе со мною, высота две тысячи, третьему и четвертому звеньям во главе со старшим лейтенантом Денисовым, высота три тысячи, следовать в зону номер один, имея задачу: не допустить пролета самолетов-нарушителей, предположительно немецких, со стороны моря в глубь Крыма. Взлет - по готовности.

Самолеты в воздухе. Короткая июньская ночь на исходе - на востоке брезжит рассвет. Звенья построились в боевой порядок «клин самолетов», короткими очередями в сторону моря опробовали оружие - все пулеметы работали безотказно.

Разворот в наборе высоты, курс - в свои зоны. Только после этого взглянул в сторону Севастополя и увидел секущие небо лучи прожекторов, разрывы зенитных снарядов.

В первом вылете встреч с самолетами-нарушителями ни у кого из нас не было. Не пришлось вступить в бой и при повторном патрулировании. Позже мы узнаем, что вражеские бомбардировщики благодаря своевременному обнаружению их постами воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС) и активным действиям зенитчиков и экипажей 32-го истребительного авиаполка к основным военным объектам в Севастополе допущены не были.»

Кроме того 22 июня авиацией флота осуществлялась и дальняя разведка, причем еще до распоряжения начштаба флота ЧФ от 23 июня 1941 г., в развитии приказа наркома ВМФ отданного в мае об усилении разведки на всех флотах. На командование ВВС Черноморского флота было возложено осуществление дальней воздушной разведки: утром по маршруту Сулина -- Констанца -- Босфор -- Зунгулдак, вечером -- по маршруту Зунгулдак -- Босфор. Воздушная разведка турецких и болгарских портов производилась скрытно, без залета в территориальные воды этих государств. Результаты этой разведки отмечались в журналах боевых действий – причем не только ЧФ, но и сухопутных соединений, например, 9-го отдельного стрелкового корпуса, части которого дислоцировались в Крыму. Так, за 22 июня, с 11.00 до 12.00 отмечено, что «авиаразведкой ЧФ… установлено движение до 10-ти транспортов по направлению от Босфора по побережью Турции в сторону Батуми».

Доклад в Москву и реакция на него.

Командующий Черноморским флотом доложил о налете в Москву народному комиссару ВМФ, который, в свою очередь, сообщил об этом в Народный комиссариат обороны и канцелярию И.В. Сталина.

Н.Г.Кузнецов вспоминал: «В Москве рассвет наступил несколько раньше. В 3 часа было уже все видно. Я прилег на диван, пытаясь представить себе, что происходит на флотах. Глуховатый звонок телефона поднял меня на ноги.

— Докладывает командующий Черноморским флотом.

По необычайно взволнованному голосу вице-адмирала Ф. С. Октябрьского уже понимаю — случилось что-то из ряда вон выходящее.

— На Севастополь совершен воздушный налет. Зенитная артиллерия отражает нападение самолетов. Несколько бомб упало на город...

Смотрю на часы. 3 часа 15 минут. Вот когда началось... У меня уже нет сомнений — война!

Сразу снимаю трубку, набираю номер кабинета И. В. Сталина. Отвечает дежурный:

— Товарища Сталина нет, и где он, мне неизвестно.

— У меня сообщение исключительной важности, которое я обязан немедленно передать лично товарищу Сталину, — пытаюсь убедить дежурного.

— Не могу ничем помочь, — спокойно отвечает он и вешает трубку.

А я не выпускаю трубку из рук. Звоню маршалу С. К. Тимошенко. Повторяю слово в слово то, что доложил вице-адмирал Октябрьский.

— Вы меня слышите?

— Да, слышу. В голосе Семена Константиновича не звучит и тени сомнения, он не переспрашивает меня. Возможно, не я первый сообщил ему эту новость. Он мог получить подобные сведения и от командования округов.

Говорить Наркому обороны о положении на флотах, об их готовности сейчас не время. У него хватает своих дел.

Еще несколько минут не отхожу от телефона, снова но разным номерам звоню И. В. Сталину, пытаюсь добиться личного разговора с ним. Ничего не выходит. Опять звоню дежурному:

— Прошу передать товарищу Сталину, что немецкие самолеты бомбят Севастополь. Это же война!

— Доложу, кому следует, — отвечает дежурный.

Через несколько минут слышу звонок. В трубке звучит недовольный, какой-то раздраженный голос:

— Вы понимаете, что докладываете? — Это Г. М. Маленков.

— Понимаю и докладываю со всей ответственностью: началась война.

Казалось, что тут тратить время на разговоры! Надо действовать немедленно: война уже началась!

Г. М. Маленков вешает трубку. Он, видимо, не поверил мне. Кто-то из Кремля звонил в Севастополь, перепроверял мое сообщение.»

Причина по которой нарком ВМФ не смог тогда связаться со Сталиным заключается в том тот не находился в Кремле тогда, а только готовился туда выехать, в 3.30 он на машине выехал с дачи в Кунцево и в Кремль приехал только в четыре часа.

Перепроверяя информацию наркома ВМФ за короткий промежуток времени в Севастополь звонили Г.М. Маленков и дважды нарком НКВД Л.П. Берия.

Первый разговор с наркомом НКВД шел на повышенных тонах. Командующий флотом Ф.С. Октябрьский вспоминал:

«В трубке раздался властный голос потревоженного не вовремя человека.

— Говорит Берия. Что там у вас происходит?

Не дослушав моего доклада, Берия грубо прерывает меня:

— Какой там на вас налет! Вы с ума сошли!

— Я со всей ответственностью докладываю, что в Севастополе идет самый настоящий бой с авиацией противника, идет война.

Берия вновь раздраженно кричит:

— Какая война? Какой противник?

— Доложить точно какой противник я не могу, но что это враг, никакого сомнения быть не может.

Он вновь кричит:

— Какой может быть враг! Вы провокатор! Вас свои бомбят! Вы не знаете, что у вас под носом делается! Это ваша авиация! Какое вы имеете право говорить о войне!

Тогда я докладываю:

— Мы имеем уже полсотни раненых, десятки убитых, мы уже сбили несколько неизвестных самолетов.

Берия бросает трубку... Я до конца дней своих не смогу забыть содержание этого разговора.»

О разговоре командующего с Москвой упоминал в своих воспоминаниях Георгий Никитич Холостяков, служивший тогда начальником отдела подводного плавания ЧФ: «... Врезались в память такие минуты той ночи.

Из приемной командующего, куда выходила и моя рабочая комната, приоткрыта дверь в его кабинет. На пороге — ожидающий приказаний адъютант. Слышен взволнованный голос Филиппа Сергеевича Октябрьского, разговаривающего по ВЧ с Москвой. Должно быть, оттуда переспрашивают, и Октябрьский повторяет: да, Севастополь подвергся воздушному налету, да, неизвестные самолеты бомбят город и бухты. А за окнами штаба — пальба зениток, гул моторов в небе...»

Григорий Маленков проверяя информацию наркома ВМФ видимо связывался с партийным руководством Севастополя, так как о разговоре с ним Ф.С. Октябрьский не вспоминал. Тем более что первый секретарь Севастопольского горкома партии Б.А. Борисов так писал в своих воспоминаниях: «Ни на одну минуту не прерывалась связь с обкомом партии. Наша информация немедленно передавалась в Москву, в Центральный Комитет партии.»

А вот кто следующим звонил командующему, был начальник генерального штаба Г.К. Жуков.

Из стенограммы беседы с командующим Черноморским флотом вице-адмиралом Ф.С. Октябрьским 7 марта 1943 г.: «Через 10 минут звонит начальник генерального штаба ЖУКОВ.

Спрашивает:

- Что у вас делается?

Я доложил обстановку.

- Хорошо, - говорит. Положил трубку.

Через несколько минут звонит БЕРИЯ. Я опять докладываю, что, очевидно, началась война, на Севастополь началось воздушное нападение.»

Маршал Г.К. Жуков так об этом писал: «В 4 часа я вновь разговаривал с Ф.С.Октябрьским. Он спокойным тоном доложил:

— Вражеский налет отбит. Попытка удара по кораблям сорвана. Но в городе есть разрушения.

Я хотел бы отметить, что Черноморский флот во главе с адмиралом Ф.С.Октябрьским был одним из первых наших объединений, организованно встретивших вражеское нападение.»

Время второго разговора с Л.Берией косвенно можно установить по воспоминаниям И.И.Азаров, 3.48-3.52: «Мы вошли в кабинет командующего флотом. Там был Кулаков.

Вице-адмирал Октябрьский разговаривал по ВЧ с Москвой.

— Чьи самолеты? — спросил я у Кулакова.

— Наверное, немецкие, — ответил он и протянул мне телеграмму наркома, адресованную Военному совету. В ней сообщалось: «В течение 22 и 23 июня возможно внезапное нападение немцев. Нападение немцев может начаться с провокационных действий. Наша задача не поддаваться ни на какие провокации, могущие вызвать осложнения. Одновременно флотам и флотилиям быть в полной боевой готовности, встретить внезапные удары немцев или их союзников. Приказываю: переход на оперативную готовность № 1 тщательно маскировать. Ведение разведки в чужих территориальных водах категорически запрещаю. Никаких других мероприятий без особых распоряжений не проводить. Кузнецов».

— Как видите, — сказал Кулаков, — нас уже бомбят. Это не провокация, а самая настоящая война.

Раздвинув шторы, мы выглянули на балкон. Небо бороздили, нити трассирующих пуль, прорезали лучи прожекторов. То и дело вспыхивали белые кулачки разрывов снарядов — зенитные батареи с берега и с кораблей вели огонь по врагу.

— Хорошо встретили! — проговорил Кулаков, и в голосе его чувствовалась гордость за флот.

Наше внимание привлек разговор командующего флотом по ВЧ.

Необычно резким голосом Октябрьский говорил:

— Да, да, нас бомбят... 

Раздался сильный взрыв, в окнах задребезжали стекла.

— Вот только сейчас где-то недалеко от штаба сброшена бомба, — возбужденным голосом продолжал Октябрьский.

Мы переглянулись.

— В Москве не верят, что Севастополь бомбят, — приглушенно произнес Кулаков.»

Из стенограммы беседы с командующим Черноморским флотом вице-адмиралом Ф.С. Октябрьским 7 марта 1943 г.: «Потом еще раз позвонил КУЗНЕЦОВ. Видимо, часа через два после этого звонит тов. ЖУКОВ, спрашивает обстановку. Я доложил. Он говорит:

- Хорошо, тут не только на Севастополь нападение, - и начинает перечислять города и сказал, что немец перешел в наступление.

Тогда всем ясно стало. Вот такая обстановка. Отсюда я сделал вывод, что, видимо, я первый доложил правительству, что война началась и, очевидно, товарищи не верили. Я тоже не думал, что, действительно, началась война, думал, что провокация, а потом ничего не будет больше. Поэтому я не решался давать телеграмму по флоту о том, что началась война. Я дал телеграмму о том, что неизвестные самолеты напали на Севастополь. Тогда нельзя было говорить, потому что с Германией были такие взаимоотношения.»

Звонок командующего и доклад Н.Г.Кузнецова наркому обороны имел дальнейшее продолжение.

Главный маршал артиллерии Воронов Николай Николаевич, тогда генерал-полковник только что назначенный – 19 июня 1941 г. на должность начальника Главного управления ПВО вспоминал, что по своим каналам получил данные о налете на Севастополь и доложил наркому обороны: «Около четырех часов получили первое сообщение о бомбежке вражеской авиацией Севастополя. Вскоре через ВНОС поступили сведения о воздушных налетах на Виндаву и Либаву. Я позвонил Народному комиссару обороны С. К. Тимошенко и попросил принять меня немедленно по особо важному делу. Через несколько минут я уже был у него с данными о бомбежках целого ряда наших городов. В кабинете наркома находился и начальник Главного политического управления Л. 3. Мехлис.

Я доложил все имевшиеся в моем распоряжении данные о действиях авиации противника. Не высказав никаких замечаний по моему докладу, нарком подал мне большой блокнот и предложил изложить донесение в письменном виде. Когда я писал, за спиной стоял Мехлис и следил, точно ли я излагаю то, что говорил. После того как я закончил, Мехлис предложил подписаться. Я поставил свою подпись, и мне разрешили продолжать исполнять текущие обязанности.

Я вышел из кабинета с камнем на сердце. Меня поразило, что в столь серьезной обстановке народный комиссар не поставил никакой задачи войскам ПВО, не дал никаких указаний. Мне тогда показалось: ему не верилось, что война действительно началась. Зачем нужно было в это время, когда дорога каждая минута, краткий и ясный устный доклад обращать в письменный документ?

Мозг работал лихорадочно. Было ясно, что война началась, признает это нарком обороны или не признает.»

Новые данные видимо все таки подвигли наркома обороны С.К.Тимошенко доложить Сталину, что война началась и немцы бомбят Севастополь, но он попросил это сделать С.М.Буденного. Первый заместитель наркома обороны СССР Маршал Советского Союза Семен Михайлович Буденный вспоминал: «В 4.00 22.06.41 г. мне позвонил нарком т. Тимошенко и сообщил, что немцы бомбят Севастополь, и нужно ли об этом докладывать Сталину? Я ему сказал, что немедленно надо доложить, но он попросил: «Звоните вы». Я тут же позвонил (уже из кабинета наркома) и сообщил не только о Севастополе, но и о Риге, которую немцы тоже бомбят. Вечером 22-го мы с Маленковым выехали в Брянск. Так началась война.»

Немецкая операция по минированию Севастополя.

Следует помнить, что в отличие от бомбовых ударов, которые наносили ВВС Германии 22 июня по другим советским объектам, налет на Севастополь был специальной операцией, вроде постанови минных заграждений немцами на Балтике до начала войны.

Контр-адмирал Гущин Алексей Матвеевич с сентября 1940 г. командовавший крейсером «Красный Кавказ» в своей книге «Курс, проложенный огнем» изданной в 1964 г. писал: «Затем мы узнали кое-какие подробности налета фашистской авиации. Враг выбрал момент когда в севастопольских бухтах сосредоточилось после учений почти все боевое ядро Черноморского флота линейный корабль «Парижская коммуна», крейсера «Красный Крым», «Красный Кавказ», «Червона Украина», два новых крейсера, эскадренные миноносцы, подводные лодки. Гитлеровское командование решило «закупорить» Черноморский флот в его главной базе. Большая группа самолетов получила задание - скрытно выставить на всех фарватерах Севастополя донные мины с магнитными неконтактными взрывателями.

Однако береговые посты системы воздушного наблюдения и оповещения проявили высокую бдительность. Фашистские пираты были своевременно обнаружены и встречены плотным огнем зенитной артиллерии. Сквозь этот огневой щит прорвались лишь несколько бомбардировщиков. Выполнить свою задачу они не сумели и беспорядочно сбросили мины. Некоторые из них упали не в воду, а на берег. Вот откуда до корабля доносились взрывы.»

Действительно, командование поручило 6-й эскадрильи 2-й группы 4-й бомбардировочной эскадры Люфтваффе (6/KG4), ночной постановкой неконтактных мин закупорить корабли в бухтах главной базы, а затем уничтожить их ударами бомбардировочной авиации. Отряд возглавлял капитан Х. Ланге (H. Lange). Летчики группы КG4 уже имели опыт минных постановок у берегов Англии. На 21 июня в группе насчитывалось 24 самолета, но боеготовыми из них были всего 8 машин Не-111Н, в течение дня, судя по всему ввели в строй еще одну машину. Этого было достаточно для минирования максимум одной базы, а по первоначальным планам предполагалось заминировать сразу три – Севастополь, Николаев и Одессу.

9 «Хейнкели», взлетели с аэродрома Цилистрия (Zilistrea) по маршруту через города Брэила, Тулча на Севастополь. Запись в дневнике 4-го воздушного флота от 22 июня гласит: «II/KG-4 ранним утром выполнила минирование входа в севастопольский порт, используя 9 Не-111. Визуальным наблюдением установлено наличие в гавани Севастополя линкора «Парижская коммуна», в Одессе и в море между Одессой и Севастополем – многочисленных больших и малых торговых судов.»

Каждый из бомбардировщиков нес по две парашютные донные электромагнитные мины типа LMB весом 985 кг каждая. Мина LMB  разрабатывалась  фирмой Dr.Hell SVK  в  1928-1934 годах и была принята на вооружение  Люфтваффе в 1938 году. Существовала в четырех основных моделях-  LMB  I, LMB II, LMB III и LMB IV. Мины LMB I, LMB II, LMB III  внешне между собой были  практически неразличимы и очень похожи на мину  LMA (которой на Черном море, не было), отличаясь от нее большей длиной (298 см. против  208см.) и весом заряда (690 кг, против 386 кг). В 1941 г. на них были только три вида детонаторов - акустический А1, магнитный М1 (он же E-Bik, SE-Bik) и магнито-гидродинамический DM1. Автоматический электромагнитный взрыватель имел время прихода в боевое положение с момента постановки от 30 минут до 6 суток. Мина сбрасывалась самолетом с высоты 1000 — 1500 м на глубину от 5 до 50 м. При падении мины на берег или глубину менее трех метров происходила ее автоматическая взрывная самоликвидация.

По немецким документам в ту ночь у Севастополя 9 самолетами Не-111 было сброшено 17 парашютных авиационных мин LMB, из них 8 с магнито-гидродинамическим детонатором DM1, 7 с магнитным детонатором М1 и 2 с акустическим детонатором А1. Самолеты шли раздельно, подходя на траверс Евпатории, они разворачивались и делали крюк, заходя на Севастополь с южного направления. 

Но анализируя время появления германских бомбардировщиков над Севастополем и их курс, можно прийти к следующим выводам:

— воздушный налет был совершен четырьмя самолетами с временным интервалом 15 — 25 минут (вероятно, с целью избежать столкновений в воздухе, так как самолеты шли с выключенными аэронавигационными огнями);

— первый самолет производил минную постановку вдоль фарватера Севастопольской бухты по направлению с запада на восток и при подлете ориентировался на светившийся в узком секторе (около 1 градуса) огонь Верхнего (Восточного) Инкерманского маяка. Этот самолет свою задачу выполнил полностью (обе мины упали на фарватер);

— самолеты № 2, 3 и 4 производили постановку мин поперек фарватера (с юга на север) и при подлете ориентировались на хорошо видимое в предрассветных сумерках белое пирамидальное здание церкви Св. Николая на Северной стороне. Однако все три самолета сбросили мины слишком рано и в результате поставленную задачу выполнили лишь частично (из шести сброшенных мин одна упала на фарватер, две — на мелководье и три — на сушу).

Так что только 8 донных мин было сброшено четырьмя самолетами в бухтах Севастополя, да и то часть из мин упали на берег и самоликвидировались.

Куда были сброшены остальные 9 мин непонятно. В ряде публикаций сообщается, что часть самолетов сбилась с курса и из-за затемнения в Севастополе, цель вообще не нашла. При этом, по крайней мере, некоторые мины оказались сброшены и вовсе вдали от моря. Одна из мин взорвалась на территории штаба 156-й стрелковой дивизии в Симферополе. Жертв не было. Дважды герой Советского Союза генерал армии Павел Иванович Батов с 20 июня 1941 г. назначенный командующим 9-м стрелковым корпусом в Крыму вспоминал: «…не могу забыть одну деталь этого дня. Мне рассказывал позже Герой Советского Союза Федор Иванович Винокуров (тогда он был в 156-й дивизии секретарем дивизионной партийной комиссии), что при первом авианалете несколько бомб разорвалось на территории штаба дивизии. Жертв, по счастью, не было. Собрали еще теплые осколки и положили на стол. Тут были и начальник штаба полковник Гончарук, и начподив батальонный комиссар Гребенкин, и, конечно, вездесущий Лисовой, и даже такой хладнокровный человек, как начальник артиллерии дивизии полковник Полуэктов. Они стояли и смотрели на куски рваного железа. Кто-то проговорил: «Так вот чем убивают людей...»»

По немецким данным их авиация потерь при минировании Севастополя 22 июня не имела.

Однако отсутствие сразу видимых результатов после немецкого налета позволило советским пропагандистам заявить об успешном отражении налета и срыве немецкой операции по блокированию Черноморского флота. Киряев Николай Михайлович в учебном пособии «ГЕРОИЧЕСКАЯ ОБОРОНА СЕВАСТОПОЛЯ» издания 1943 г. отмечал: «Опираясь на опыт войны в Западной Европе и в‚ первую очередь на опыт Польской и Французской кампаний, гитлеровцы большие надежды возлагали на эффективность внезапного удара с воздуха по советским военно-морским базам. Вот почему в числе операций, предпринятых фашистской авиацией в ночь на 22 июня 1941 года, одно из важнейших мест отводилось массированному налету на Севастополь.

Неожиданным ударом гитлеровские мерзавцы рассчитывали вывести из строя наш Военно-Морской Флот и тем самым получить возможность беспрепятственно хозяйничать в Черном море.

Но фашисты просчитались. Во время налета фашистских самолетов на Севастополь ни один боевой корабль не получил повреждения. Это объясняется высокой боевой выучкой, высокой огневой подготовкой и бдительностью личного состава экипажей кораблей севастопольской базы. В итоге, потеряв несколько десятков боевых машин, противник был принужден отказаться от мысли внезапным ударом покончить с черноморским флотом.»

Так же для усиления эффекта победы было заявлено о большом количестве сбитых самолетов, хотя даже в статье написанной по следам событий говорилось всего о трех. Что позволило оправдать значительный расход боеприпасов при отсутствии результата. Только зенитная артиллерия главной базы в эту ночь произвела 2150 выстрелов, а были еще сотни снарядов выпущенных кораблями флота.

Первым источником информации о данном событии явилась статья «Как это было» Михаил Муцит и Л.Дубнов, появившаяся в газете «Красный Крым» 24 июня 1941 года и неоднократно перепечатывавшаяся впоследствии. Она довольно объемная и краткое ее содержание таково: «глубокой ночью» наше командование заранее узнало о приближении самолетов врага, их встретили в полной боевой готовности и, когда «послышались взрывы сброшенных в город бомб», открыли огонь. Три «разбойничьих машины» были сбиты, а «остальные обратились в бегство». Полный текст статьи приводится ниже.

За ним информацию о сбитых самолетах подхватили и очевидцы тех событий E.А. Игнатович в книге «Зенитное братство Севастополя» говорит о «цепочке самолетов», три из которых были сбиты. П.А. Моргунов (в 1941 - 1942 гг. командующий береговой обороной Севастополя и начальник его гарнизона, затем зам. командующего Черноморским флотом по сухопутным войскам, а в 1943-1950 гг. начальник береговой обороны) в работе «Героический Севастополь» упоминает о двух уничтоженных машинах. Н.М.Кулаков (в годы войны член совета Черноморского флота) в книге «Доверено флоту» тоже придерживается этой цифры. Другие авторы отдают предпочтение то трем, то двум самолетам, при этом рассказывая о видимых ими частях сбитых самолетов. Капитан 1 ранга Н.Т. Рыбалко, тогда бывший оперативным дежурным по штабу Черноморского флота в своей статье «В первый день войны на Черном море» писал: «Насколько я помню, в эту ночь было сбито 2 вражеских самолета. Во всяком случае, днем 22 июня в штаб флота была доставлена часть плоскости одного из сбитых. самолетов со свастикой, и я лично видел эту плоскость.» А вот командующий Черноморским флотом (1939-1943 и 1944-1948 гг.) адмирал Ф.С. Октябрьский в стенограмме беседы в г. Поти 7 марта 1943 г. останавливается на одном, как и данные в «Историческом журнале штаба Черноморского флота». А некоторые, в том числе первый секретарь Севастопольского горкома партии Б.А. Борисов в своей книге «Подвиг Севастополя» вообще не упоминают ни одного.

После налета.

Продолжался переход на готовность № 1 остающихся кораблей флота, первые 12 подводных лодок сделали это в 4.20, а линейный корабль «Парижская Коммуна» в 4.49.

К 5.00 на линкор «Парижская Коммуна» вернулись с берега все отсутствовавшие. За несколько дней экипаж был пополнен до 1670 человек. Первое боевое крещение зенитчики линкора получили только 14 июля. Из 76-мм установки 34-К дюжиной снарядов был обстрелян Ju 88. При этом линкор стоял на якорях и не менял дислокацию с 22 июня.

Флот готовился жить по новому. Капитан 1 ранга Ярослав Константинович Иосселиани, в ту пору помощник командира подводной лодки «Щ-216» находящаяся на ходовых испытаниях в дивизионе вновь строящихся и капитально ремонтирующихся подводных лодок в своей книге «В битвах под водой» 1959 г. издания писал: «К борту подводной лодки подбежал рассыльный и передал приказание командира дивизиона объявить отбой боевой тревоги. Экипажам всех подводных лодок предлагалось построиться на пирсе.

Как помощник командира лодки, я выбежал на пире и стал наблюдать за выполнением приказания.

Люди строились с обычным старанием. На их лицах я не заметил и следов беспокойства. И только командир дивизиона Герой Советского Союза капитан первого ранга Иван Александрович Бурмистров держался не так, как всегда. Требовательный, даже придирчивый, он замечал малейшие упущения и никогда не пропускал случая сделать замечание. Теперь же он стоял в стороне и задумчиво смотрел на строившихся моряков.

— Неужели это серьезно? — шепнул я Ивану Акимовичу, оказавшемуся рядом со мной. 

— Да, — отозвался он, — это, конечно, война. На учения не похоже... В городе упали бомбы, и... говорят, есть жертвы.

— Но с кем же? А может, все-таки это какое-нибудь особое учение, когда нужно создать условия, приближенные к боевым?

— Нет, это война! И, кроме фашистов, так подло, вероломно напасть на нас больше некому. Вероятно, скоро узнаем подробности.

Когда экипажи подводных лодок построились, Бурмистров отдал распоряжение срочно выдать всему личному составу боевые противогазы и находиться на кораблях в повышенной боевой готовности. Сходить на берег без специального на то разрешения запрещалось.

— Примите меры к тому, чтобы быстрее ввести в действие все без исключения механизмы, оружие и устройства. Этого требует обстановка, этого требую я, как ваш начальник! — закончил свое короткое выступление перед строем командир дивизиона. Бурмистров ни разу не упомянул слово «война», но для нас, хорошо знавших своего начальника, было ясно, что положение серьезное.

Когда команда разошлась по отсекам, и люди приступили к работе, мы с Иваном Акимовичем занялись составлением плана боевой и политической подготовки, но вскоре пришел рассыльный и сообщил, что нас вызывают на совещание офицеров соединения.

На пирсе меня и Станкеева окружили рабочие, занятые на нашей подводной лодке, и наперебой стали задавать вопросы. С большим трудом нам удалось убедить их в том, что нам тоже еще ничего не известно.

— Нас вызывают на совещание. Если что узнаем, расскажем! — успокоил рабочих Иван Акимович, и мы ушли.

Когда собрались все офицеры дивизиона, Бурмистров сообщил о вероломном нападении германских вооруженных сил на нашу Родину. Фашистские самолеты, кроме Севастополя, бомбили ряд других городов и военных объектов страны.» При этом следует помнить, что данная книга художественно-литературное произведение. Так подлодка «Щ-216» им названа «Камбала», а командир лодки капитан 3 ранга Григорий Евстафьевич Карбовский назван капитан-лейтенантом Георгием Васильевичем Вербовским, не смотря на это книга носит автобиографический характер.

Траление.

Военные объекты главной базы не пострадали, попытка противника полностью заминировать выход из бухты, как выяснилось позже, закончилась безрезультатно. Но все же несколько мин упало в воду, и места их приводнения были неизвестны. Это свидетельствовало о том, что командование флота, переводя корабли на повышенную боевую готовность, совершило непростительную ошибку — не предусмотрело рассредоточения кораблей на случай нападения противника с воздуха. Нетрудно было догадаться и о замыслах гитлеровцев минировать выход из бухты, а затем бомбовыми ударами пикировщиков уничтожить запертые там корабли. Ситуация осложнялась тем, что выставленные противником магнитные мины имели приборы кратности, что сильно затрудняло борьбу с ними. Мины срабатывали под воздействием магнитного поля корабля, а ни один корабль Черноморского флота не был оборудован размагничивающим устройством. Отсутствовали и тралы для траления магнитных мин.

Посты службы наблюдения и связи Главной базы могли доложить только приблизительные места падения мин, да и то далеко не всех. По приказанию начальника штаба ОВР капитана 2 ранга В.И. Морозова, уточнить место падения мин и нанести их на карту было поручено помощнику начальника штаба ОВРа старшему лейтенанту В.Г. Дубровскому и флагманскому штурману ОВРа старшему лейтенанту И.И. Дзевялтовскому.

В 4.35 командующий Черноморским флотом приказал командиру ОВР главной базы произвести траление в Севастопольской и Южной бухтах, а также на внешнем рейде по оси Инкерманского створа.

Из публикации капитана 1-го ранга И. Панова «Адмирал Филипп Октябрьский» опубликованного в книге «Полководцы и военачальники Великой Отечественной.» 1979 г.: «Командующий флотом вызвал к себе контр-адмирала В. Г. Фадеева, возглавлявшего охрану водного района главной базы.

— Надо немедленно протралить бухты и фарватеры, — приказал он. — Кто у вас сейчас в дозоре?

— Звено катеров-охотников лейтенанта Глухова.

— Лейтенанта? — удивился Октябрьский.

— Это опытный командир, — подчеркнул Фадеев. — Давно плавает. Хорошо его знаю. Еще с той поры, когда я был штурманом на крейсере «Коминтерн», а он у меня рулевым.

— Ну что ж, Владимир Георгиевич, пусть Глухов действует. О результатах дозора и траления докладывайте немедленно.»

Воронин Константин Иванович в своей книге «На черноморских фарватерах» писал: «Утром три малых охотника — «МО-041» лейтенанта П. А. Кулашова, «МО-051» лейтенанта С. А. Бычкова и «МО-061» лейтенанта С. Т. Еремина под командованием командира 2-го звена старшего лейтенанта И. С. Соляникова вышли на внутренний рейд бухты, а три малых охотника — «МО-011» лейтенанта Н. В. Перевязко, «МО-021» младшего лейтенанта П. Д. Чеслера и «МО-031» старшего лейтенанта А. С. Осадчего под руководством командира 1-го дивизиона сторожевых катеров капитан-лейтенанта В. Т. Гайко-Белана — на внешний рейд и провели траление. Ни одной мины корабли не затралили.»

При этом стоит помнить, что тогда катеров с тактическими номерами и буквами «МО» в Черноморском флоте не было, были просто СКА. И указанные Константином Ворониным номера ими были получены уже в июле 1941 г. Так лейтенант П.А. Кулашов тогда командовал СКА с тактическим номером 025 (тактический номер 041 он получил 7 июля 1941 г.), лейтенант С.А. Бычков командовал СКА с номером 024 (тактический номер 051 он получил 7 июля 1941 г.), лейтенант С.Т. Еремин командовал СКА с номером 027 (тактический номер 061 он получил 7 июля 1941 г.). С остальными номерами так же: СКА № 021 (с 2.07.1941 г. СКА №011), СКА № 022 (с 2.07.1941 г. СКА № 021). Только СКА № 031 так и был с этим номером.

Более важно другое, тралили тогда обычные СКА, катера, не обладающие нужным оборудованием для траления неконтактных мин. Хотя специализированные корабли – базовые тральщики в Главной базе были, а один из них «Трал» отправили в дозор.

Хотя как вспоминал капитан 2 ранга Н. Т. Рыбалко оперативный дежурный по штабу Черноморского флота: «Началось траление севастопольских бухт, главным образом Северной и входа в нее. В тралении, помимо средств охраны водного района Главной базы, принимали участие корабельные катера и моторные барказы. Траление производилось табельными тралами для траления контактных якорных мин.»

Так что утром шесть сторожевых катеров протралили контактными тралами внутренний и внешний рейды главной базы, но мин не обнаружили. С ними выходил и руководил работой флагманский минер ОВР Главной базы капитан-лейтенант Щепаченко Иван Васильевич. Как он вспоминал: «К 10.00 катера МО с катерными тралами и крейсерские барказы дважды провели контрольное траление, но безрезультатно. Отмечалась низкая облачность, зыбь, волнение моря 3-4 балла, сила ветра 4-5 баллов. В 12-м часу при тралении у входа в Карантинную в 8-10 метрах от берега взорвалась мина. Во второй половине дня продолжили траление подходного фарватера к Главной базе с помощью металлического арт.щита, который буксировался деревянной шхуной.»

Позже к тралению частично были привлечены и некоторые тральщики 1-го дивизиона, в частности тральщик «Щит» получил свое первое боевое задание — произвести контрольное траление на севастопольских фарватерах. Но и они мин не обнаружили, а вечером на мине погиб буксир «СП-12».

Директивы Наркома ВМФ и организация службы.

Как сказано выше сразу с окончанием налета началось устранение повреждений полученных при взрывах мин. Связисты города работали в тесном контакте со связистами Черноморского флота. Между начальником связи флота капитаном 1 ранга Г.Г. Громовым, зам. начальника отдела связи капитан-лейтенантом В.С. Гусевым и начальником АТС П.А. Луневым был постоянный деловой контакт. Уже через несколько минут после налета фашистских самолетов на город, городские связисты вышли на улицу Греческую (ныне Партизанская), где взрывом мины была повреждена телефонная связь. Вот здесь и сказалась выучка монтеров из аварийной бригады. Буквально за три — четыре часа все повреждения были устранены. Это было, видимо, одно из первых разрушений связи в Великой Отечественной войне на южном театре военных действий.

В 06.00 Наркомом ВМФ военному совету ЧФ была направлена «ДИРЕКТИВА ВОЕННЫМ СОВЕТАМ КБФ, ЧФ О МИННЫХ ПОСТАНОВКАХ»:

«Приказываю произвести оборонительные минные постановки.»

Всего в первой половине дня 22 июня руководство флота получило от наркома ВМФ и его заместителя адмирала И.С. Исакова четыре телеграммы с приказанием о немедленной постановке оборонительных минных заграждений в районах военно-морских баз. Причем в одной из телеграмм указывалось, что во всех базах, кроме Главной, оборонительные заграждения разрешается ставить по выбору командования флота по плану 1940 г. Тот план составлялся исходя из наихудшего для нас варианта развития событий. В частности, считалось, что в войну вступит Турция — а это позволит войти в Черное море мощной группировке военно-морских сил одной из ведущих военно-морских держав. Несоответствие плана 1940 г. реалиям июня 1941 г. как раз и учитывалось в телеграмме Исакова, отдававшей постановку мин у своих баз, кроме Главной, на усмотрение Военного совета ЧФ.

Руководство Наркомата ВМФ и командование Черноморского флота опасалось возможности прорыва в Черное море крупных сил итальянского флота (исходя из опыта Первой Мировой войны), высадки крупного десанта противника на наше побережье (прекращение немцами морских перевозок с началом войны на Черном море и уход судов в порты был воспринят как сосредоточение транспортных средств для десантной операции) и особенно активных действий немецких подводных лодок, которых, по данным разведки, на Черном море уже перед войной якобы было 10-12 единиц. Фактически ни крупных десантных операций, ни прорыва на театр итальянского флота противник не планировал, а из иностранных подлодок на Черном море была только одна румынская «Дельфинул». Но на тот момент наше командование этого не знало и действовало исходя из предполагаемой ситуации.

В начале седьмого утра из Стрелецкой бухты вышел тральщик «Трал» «Т-401» из состава бригады ОВРа - первый корабль ЧФ, который ушел в море в условиях войны. Командир корабля в шестом часу получил это приказание от оперативного дежурного ОВРа. Вернулись в 18.00 23 июня.

В 7.55 и 11.55 над Севастополем появлялись одиночные германские самолеты-разведчики. Они шли над облаками и только периодически были видны в их разрывах. Зенитные батареи № 78 и 79, а также зенитная артиллерия линейного корабля «Парижская Коммуна» безуспешно вели по ним огонь.

В 09.29 Нарком ВМФ направил Военному совету ЧФ директиву № нш/122 «ДИРЕКТИВА ВОЕННОМУ СОВЕТУ ЧФ О РАЗВЕРТЫВАНИИ ПОДВОДНЫХ ЛОДОК»:

«Выслать ПЛ ПЛ: 1) в район между Констанца и Сулина, 2) между Констанца и Бургас включительно, не нарушая тервод Болгарии, Турции. Задача: прервать сообщения, действовать исключительно по ТР ТР и по румынским и немецким боевым кораблям. Непосредственные подходы к Констанца и Сулина лодок не ставить в виду предстоящей операции обстрела надводными кораблями.».

В первой половине дня с аэродрома Евпатория 62 ИАБ была перебазирована на аэродромы Кача, Бельбек и Херсонес, а штаб бригады – на КП начальника ПВО флота. Был установлен барраж истребителей в воздухе, в трех зонах по 4 истребителя в зоне.

В первой Оперативной сводке Генерального штаба Красной Армии на 10.00 22 июня 1941 г. упоминания о налете немцев на Севастополь нет, а вот в выступлении наркома иностранных дел В. М. Молотова есть.

«ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ № 01

На 10 ч 00 мин 22 июня 1941 г.

В 04.00 22 июня 1941 г. немцы без всякого повода совершили налет на наши аэродромы и города и перешли границу наземными войсками.

1. Северный фронт. Противник звеном самолетов-бомбардировщиков нарушил границу и вышел в район Ленинграда и Кронштадта. В воздушном бою нашими истребителями сбито 2 самолета.

До 17 самолетов противника пытались пройти в район Выборга, но, не дойдя, повернули обратно.

В районе Куолаярви взят в плен немецкий солдат моторизованного полка 9 пд. На остальных участках фронта спокойно.

2. Северо-Западный фронт. Противник в 04.00 открыл артогонь и одновременно начал бомбить аэродромы и города Виндава, Либава, Ковно, Вильно и Шауляй. В результате налета возникли пожары в Виндаве, Ковно и Вильно.

Потери: уничтожено на аэродроме Виндава 3 наших самолета, ранено 3 красноармейца и зажжен склад горючего; в 04.30 над районами Каунаса и Либавы шел воздушный бой, результаты выясняются. С 05.00 противник ведет систематические налеты группами по 8 – 20 самолетов на Поневеж, Шавли, Ковно, Рига, Виндава, результаты выясняются. Наземные войска противника перешли в наступление и наносят удары в двух направлениях: основной – из района Пиллкаллен, Сувалки, Гольдап силами трех-четырех пд и 200 танков в направлении Олита и обеспечивающий главную группировку удар – из района Тильзит на Таураге, Юрбаркас силами до трех-четырех ПД с неизвестной группой танков.

В результате пограничных боев атака противника на Таураге отбита, но противнику удалось захватить Юрбаркас. Положение на направлении главной группировки противника уточняется. Противник, видимо, стремится действиями на Олита, Вильно выйти на тылы Западного фронта, обеспечивая свои действия ударом на Таураге, Шауляй.

3. Западный фронт. В 04.20 до 60 самолетов противника бомбардировали Гродно и Брест. Одновременно во всей полосе Западного фронта противник открыл артиллерийский огонь.

В 05.00 противник бомбардировал Лида, нарушив проводную связь армии.

С 05.00 противник продолжал непрерывные налеты, нанося удары группами бомбардировщиков До-17 в сопровождении истребителей Ме-109 по городам Кобрин, Гродно, Белосток, Брест, Пружаны. Основными объектами атаки являются военные городки.

В воздушных боях в районе Пружаны сбиты 1 бомбардировщик и 2 истребителя противника. Наши потери – 9 самолетов.

Сопоцкин и Новоселки горят. Наземными силами противник развивает удар из района Сувалки в направлении Голынка, Домброва и из района Соколув вдоль железной дороги на Волковыск. Наступающие силы противника уточняются. В результате боев противнику удалось овладеть Голынка и выйти в район Домброва, отбросив части 56 сд в южном направлении.

В направлении Соколув, Волковыск идут напряженные бои в районе Черемха. Своими действиями на этих двух направлениях противник, очевидно, стремится охватить северо-западную группировку фронта.

Командующий 3-й армией вводом танковой дивизии стремится ликвидировать прорыв противника на Голынка.

4. Юго-Западный фронт. В 04.20 противник начал обстрел пулеметным огнем нашей границы. С 04.30 самолеты противника ведут бомбардировку городов Любомль, Ковель, Луцк, Владимир-Волынский, Новоград-Волынский, Черновицы, Хотин и аэродромов у Черновицы, Галич, Бучач, Зубов, Адам, Куровице, Чунев, Скнилов. В результате бомбежки в Скнилов был зажжен технический склад, но пожар ликвидирован; выведено из строя на аэродроме Куровице 14 самолетов и на аэродроме Адам 16 самолетов. Нашими истребителями сбито 2 самолета противника.

В 04.35 после артогня по районам Владимир-Волынский и Любомль наземные войска противника перешли границу, развивая удар в направлении Владимир-Волынский, Любомль и Крыстынополь.

В 05.20 в районе Черновицы у Карпешти противник также начал наступление.

В 06.00 в районе Радзехув выброшен парашютный десант противника неустановленной численности. В результате действия наземных войск противник занял, по непроверенным данным, Пархач и Высоцко в районе Радымно. До полка конницы противника с танками, действующими в направлении Рава-Русская, проникло к УР. В районе Черновицы противник потеснил наши пограничные заставы.

На румынском участке в воздушных боях над Кишинев и Бельцы сбито 2 самолета противника. Отдельным самолетам противника удалось прорваться на Гросулово и бомбить аэродромы Бельцы, Болград и Болгарийка. В результате бомбежки уничтожено 5 самолетов на аэродроме Гросулово.

Наземные войска противника на фронте Липканы, Рени пытались форсировать р. Прут, но были отбиты. По непроверенным данным, противник в районе Картала высадил десант через р. Дунай.

Командующие фронтами ввели в действие план прикрытия и активными действиями подвижных войск стремятся уничтожить перешедшие границу части противника.

Противник, упредив наши войска в развертывании, вынудил части Красной Армии принять бой в процессе занятия исходного положения по плану прикрытия. Используя это преимущество, противнику удалось на отдельных направлениях достичь частного права успеха.

Начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии ЖУКОВ»

В 12 ч на кораблях эскадры началась трансляция выступления наркома иностранных дел В. М. Молотова:

«Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава тов. Сталин, поручили мне сделать следующее заявление:

Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города - Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории.

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то, что за все время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских предателей.

Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 час. 30 минут утра сделал мне, как Народному Комиссару Иностранных Дел, заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы.

В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной.

По поручению правительства Советского Союза я должен заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей родины.

Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских предателей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестная армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору.

Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за родину, за честь, за свободу.

Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един, как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя тов. Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.»

Затем состоялись митинги. Николай Павлович Белоруков вспоминал : «После выступления В.М. Молотова в бригаде подводных лодок стихийно состоялся многолюдный митинг. Большая площадка на восточной стороне Южной бухты перед зданием штаба бригады была заполнена до отказа. Лица матросов, старшин, политработников, командиров и вольнонаемных рабочих и служащих были строгими и сосредоточенными.

Митинг открыл начальник отдела политической пропаганды капитан 2-го ранга Медведев. После его вступительного слова с короткой, но яркой речью выступил командир бригады подводных лодок капитан 1-го ранга Павел Иванович Болтунов.

В своих выступлениях подводники поклялись защищать свою Родину до последней капли крови, сражаться с врагом так же мужественно, как в Гражданскую войну сражались их отцы. Эти выступления воодушевили всех нас: мы вдруг явственно ощутили, что с нами вся страна, весь народ, а это великая сила.

От имени личного состава подводной лодки «С-31» поручили выступить мне. Мне никогда прежде не доводилось выступать перед таким скоплением людей. Стоит ли говорить, как взволновало меня это поручение. Я вышел вперед — в горле застрял тугой ком, в голове сумятица, все подготовленные фразы вдруг исчезли. С чего начать и что сказать, не знаю. Я смотрел на хмурые и напряженные лица товарищей, вдруг меня охватили жгучая ненависть к врагу и желание отомстить за вероломное нападение на нашу Родину. Под влиянием эмоций я что есть духу крикнул:

— Дорогие мои товарищи! Подводники!

Голос мой далеко разнесся над просторами Южной бухты. Я почувствовал, что все замерли в ожидании, приободрился и стал говорить. Свое выступление я закончил такими словами:

— Великий русский полководец Александр Васильевич Суворов, обращаясь перед боем к своим верным солдатам, говорил: «Костьми лечь, но не посрамить земли русской...» А мы, советские подводники первой подводной лодки типа «Сталинец» на Черноморском флоте, заверяем нашу родную партию и советское правительство, что тоже готовы лечь костьми, но земли советской не посрамим никогда и по примеру первой подводной лодки типа «С» на седой Балтике станем краснознаменным кораблем!..

Нелегко было произнести это ответственное обещание, но еще труднее было его выполнить. Забегая вперед, скажу, что это обещание мы выполнили с честью.

На контрольно-пропускной пост (КПП) бригады подводных лодок потянулись жены старшин и командиров. Женщины плакали, причитали. Меня вызвали на КПП после обеда. У входа стояла Вера с дочуркой. Как она изменилась... Большие, полные слез глаза смотрели необычайно строго и тревожно. С волнением жена спросила меня:

— Когда в море пойдешь?

Этот простой вопрос сразу успокоил меня, внушил уверенность.»

Во второй половине дня, после выступления по радио заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров В.М. Молотова и объявления указов Президиума Верховного Совета СССР о введении военного положения и мобилизации военнообязанных, Крымский областной комитет партии телеграфировал горкомам и райкомам партии о введении военного положения в Крыму. «Введено боевое угрожаемое положение. Приведите в боевую готовность партаппарат, все средства воздушной обороны. Поднимите отряды самообороны, мобилизуйте для них автомашины, вооружите боевым оружием, организуйте сеть постов наблюдения за самолетами и парашютными десантами, усильте охрану предприятий, важнейших объектов. На ответственные места поставьте коммунистов. Усильте ход важнейших работ предприятий, совхозов, колхозов».

Полковник-инженер в отставке Панченко Виктор Дмитриевич находившийся тогда в Севастополе вспоминал: «Днем 22 июня 1941 г., когда мы уже знали, что началась война, я по служебным делам на катере отправился в город. В широкой Северной бухте, где стояли основные крупные корабли эскадры, и на ее берегах, занятых военными складами, мастерскими, доками, несмотря на воскресный день, полным ходом шли работы. Часто проходили корабли и вспомогательные суда. В небе непрерывно барражировали наши истребители, а в городе наблюдалось непривычное возбуждение.

Уже в этот первый день войны белые парадные форменки и бескозырки исчезли. Матросы проходили строем в рабочей одежде и с суровыми лицами. Население города, в большинстве своем связанное с флотом, также сменило одежду на темную.

Оконные стекла многих домов были высажены ударной волной, на некоторых витринах еще лежали товары, засыпанные битым стеклом, а кое-где осколки стекла валялись и на тротуарах. Но население в этот грозный час было объединено единым порывом — направить все силы на разгром врага.»

К началу войны курсанты Черноморского высшего военно-морского училища проходили практику на кораблях флота. Учебный корабль «Нева» с курсантами l-го курса находился в Казачьей бухте Севастополя. Учебный корабль «Днепр», на котором проходили практику второкурсники, ошвартовался в Одессе. На севастопольском внешнем рейде стоял крейсер «Коминтерн», который принял на практику часть курсантов 3-го курса. Другая группа курсантов этого курса находилась на эскадренных миноносцах, которые к началу войны дислоцировались в различных районах Черного моря. И только часть третьекурсников оставалась в училище. Они практиковались на учебных катерах. 22 июня в полдень курсантов эвакуировали с учебного корабля «Нева». Вместе с ними в училище возвратились и командиры: начальник курса капитан-лейтенант Сергей Петрович Птахов, командир 1-й роты старший лейтенант Анатолий Иосифович Дьячков, командир 2-й роты старший лейтенант Александр Васильевич Федюнин и командир 3-й роты лейтенант Борис Кравцевич. А в 12.15 весь личный состав училища что находился в Севастополе был собран на плацу перед учебным корпусом и слушал обращение партии и правительства к советскому народу в связи с начавшейся войной. С началом военных действий военно-учебные заведения получили указание о переходе на учебные планы и программы ускоренной подготовки, стажировка курсантов выпускного курса была прекращена и все выпускники произведены в офицеры. Приказами народного комиссара Военно-Морского Флота СССР от 24 и 28 июня 1941 г. № 0962 и № 01108 воинское звание «лейтенант» было присвоено 460 мичманам — выпускникам училища. 260 человек поступили в распоряжение командующего Черноморским флотом, из них 29 на подводные лодки, на КБФ - 80 выпускников, в их числе 20 — на переподготовку. В распоряжение Главного управления пограничных войск НКВД были направлены 40 человек, на Каспийскую военную флотилию — 12, Пинскую флотилию — 45, в распоряжение начальника l-го управления ВМФ — 11 человек и начальника управления ВМУЗ ВМФ — 30.

Утром 22 июня 1941 г. уже после войны, на все суда, находившиеся в море было направлено срочное распоряжения Наркомата морского флота направиться им в ближайшие порты. Это была нормальная реакция на начало военных действий. На Черноморском театре по состоянию на 22 июня имелось 160 судов: 59 в Черноморском пароходстве, 51 в Азовском пароходстве, 30 в сочинском пароходстве и 20 в «Совтанкер». В строю 119 пассажирских, сухогрузных и нефтеналивных судов общим тоннажем 316,3 тыс. брт., в том числе 92 судна тоннажем более 500 брт.

Так пароход «Десна» Черноморского государственного морского пароходства 22 июня следовал с полным грузом угля из Мариуполя в Одессу. Около 11 часов дня когда он шел около Алушты капитану из Управления Черноморского пароходства поступило сообщение о начале войны и приказание укрыться в Ялте. Пароход «Ленинград» (капитан Ф.Г. Пархоменко) тогда тоже был в море недалеко от Ялты. По требованию властей судно так же несколько дней вынужденно было отстаивалось в Ялтинском порту. Однако начавшиеся военные действия, требовали увеличения объемов перевозок, и суда вышли в море, продолжив прерванные рейсы. Так «Десна» выгрузив уголь, перешла в ковш Одесского завода имени А. Марти, где началась погрузка на судно заводского оборудования. 

Однако идущая война требовала увеличения объемов перевозок, и прежде всего нефтепродуктов для действующей армии. 24 июня адмирал Исаков потребовал от Военного совета срочно обеспечить плавание танкеров по трассе Батуми-Туапсе-Новороссийск-Керчь. 26 июня движение транспортных судов возобновили. 28 июня нарком ВМФ указал Военному совету флота, что главной задачей флота в данный период является защита морских коммуникаций и в первую очередь обеспечение перевозок жидкого топлива.

Газета «Моряк» в экстренном выпуске 22 июня 1941 года рассказала о митингах и собраниях, состоявшихся на судах и береговых предприятиях пароходства. Она опубликовала совместное заявление экипажей пароходов «Орел», «Черноморец» и «Пенай» о готовности моряков встать на защиту социалистического Отечества и «до последней капли крови драться с агрессором». Клятвенное обещание достойно выполнить свой патриотический долг единодушно дали участники митингов на судах «Белосток», «Крым», «Красный Профинтерн», «Плеханов», «Войков».

Назад Часть 1. Дальше Часть 3.

Розин Александр.

На Главную.